Матч Карпов- Корчной 1981 год. Часть 2.

Виктор Корчной обвиняет!

По-видимому, я не получил должного, советского воспитания в семье. Наверно, мой отец получил за эту небрежность полной мерой — в числе плохо вооруженных ополченцев он погиб на Ладожском озере в ноябре 1941 года. Получили сполна и остальные члены семьи со стороны отца, где я воспитывался — все как один скончались от голода в осажденном Ленинграде.

А я вот остался, выжил. В 1944 году, в возрасте 13 лет, начал заниматься кружках Дворца пионеров — литературном, музыкальном и шахматном. В литературном я оказался непригоден для выступлений из-за дефекта речи, в музыкальном — не смог заниматься из-за отсутствия личного фортепиано для занятий. Тем не менее любовь к стихам и музыке я сохранил до сих пор. В шахматном кружке я проявил себя способным и быстро растущим игроком: уже в 1947 стал чемпионом СССР среди школьников.

Тогда же, в 1947 году позволил себе первое — если хотите, политическое — выступление. На уроке истории СССР я заявил, что в 1939 году Советский Союз вонзил нож в спину Польше. Учительница истории Валентина Михайловна Худина несколько дней пребывала в животном страхе. Я был ее любимым учеником — доносить на меня не хотела. В классе она была одним из любимых преподавателей. Но мог же среди 26 учеников найтись Павлик Морозов! Поскольку эти строки я пишу лично, нетрудно заключить — подонка не нашлось…

Как видите, я очень любил историю. Я видел в ней правду жизни, преломленную в исторических событиях. Наивный молодой человек! Я направился после окончания школы на исторический факультет Ленинградского университета имени Жданова. Довольно быстро я уяснил себе, что с правдой жизни обучение истории в университете имеет мало общего. Требовалось изучать, а лучше зубрить, написанное Лениным и Сталиным. Несмотря на то, что у меня была хорошая память, изучение «классиков» давалось мне с трудом. Я ощущал в себе какой-то внутренний протест.

Нет, что вы, я не был диссидентом, я был шахматистом! Я отказался заниматься у гроссмейстера А. Толуша, одного из сильнейших игроков СССР, полагая это изменой своему первому тренеру, кандидату в мастера В. Заку. Все мои успехи, в том числе и шахматные, основаны на упорстве и настойчивости. Брал препятствия лбом!

Вообще-то поиски правды жизни могут завести далеко. Будучи на Западе, я познакомился с Амальриком и Буковским. Великолепные, кристально честные люди! Они не были воспитаны диссидентами в семье, они только искали правду — и стали борцами за свободу. Кто знает, что случилось бы со мной, если бы у меня не было шахмат — этого ирреального мира, куда можно спрятаться от грязи жизни. Как однажды метко и цинично заметил один мой хороший приятель:

» — У вас, шахматистов, у тебя важная миссия. Футболисты, хоккеисты — они нужны, чтобы люди поменьше водку пили, а вас показывают народу, чтобы он поменьше Солженицына читал!»

Мой первый крупный шахматный успех был в 1952 году. На сцене Дома культуры железнодорожников, под громадным, все подминающем под себя портретом Сталина, я занял шестое место в ХХ чемпионате СССР. Спустя несколько месяцев Сталин умер. В то утро мне нужно было идти на перевязку в поликлинику. В операционной надрывался репродуктор, без устали повторяя весть о смерти великого человека. Медсестра, немолодая эстонка, была в состоянии, близком к истерике. Прошло немало лет, прежде чем я понял: она рыдала от радости…

С начала 1954 года я начал получать регулярно деньги как шахматист. Так называемая стипендия или спецзарплата выплачивалась спортсмену его спортивным обществом или Спорткомитетом с единственным условием, чтобы он нигде больше не работал, а только добивался успехов в своем виде спорта. Кончатся успехи — стипендию снимут, за давностью лет пропадает у бывшего спортсмена и существовавшая в прошлом квалификация. Но Спорткомитет никаких финансовых гарантий не дает, компенсаций не выплачивает. Обо всем этом в советской прессе с наступлением гласности уже писали. Меня же всегда возмущало — с каким лицемерием, прикрываясь словом «стипендия», советские спортивные руководители уверяли весь мир, что у них профессионалов нет, а все — любители. Так и ходило по миру, так и ходит: «журналист Таль», «инженер Полугаевский», «психолог Крогиус», «философ Петросян», «экономист Геллер», «экономист Карпов»… Последний действительно «глубокий эконом», как выразился бы Пушкин.

Мой первый международный турнир — в Бухаресте, в марте 1954 года. Выяснилась интересная деталь. Каждому выезжавшему за границу давали специальное пособие — «экипировочные». Самим фактом установления пособия советское руководство признавало, что уровень жизни в СССР намного ниже западного. Признавало оно косвенно и тот факт, что кроме дипломатов и шпионов за рубеж выезжают единицы. Выяснилось, впрочем, что участникам международных соревнований, проводящихся в СССР, тоже дают экипировочные. Сумма пособия была 1200 рублей. Вполне приличные по тем временам деньги — цена лучшего мужского костюма в ГУМе, где я незамедлительно и отоварился.

Выяснилось, что экипировочные дают не чаще, чем раз в год. Я узнал также, что делегацию в капиталистическую страну Формируют с особой тщательностью: назначается руководитель группы, как правило шахматист, есть и помощник руководителя, к спорту не имеющий отношения. Профессиональный разведчик, он имеет две функции — следить за поведением членов группы и вести шпионскую деятельность в чужой стране. Позже я узнал, что чем представительнее группа, мощнее и приданный ей разведывательный заслон — с мастерами выезжали мастера, а с гроссмейстерами — подлинные виртуозы своего грязного ремесла.

Да, за границей было чему поучиться. Но судьба не баловала меня частыми выездами. И то правда — я не был вундеркиндом, я двигался в шахматах медленно. Хотя в 1956 году я получил билет гроссмейстера СССР под номером 17, но был еще далеко от верхушки сильнейших гроссмейстеров СССР. Зато когда я ездил за рубеж, я смотрел на мир во все глаза: интересовался жизнью людей, читал газеты на разных языках.

И все-таки развитие моего общественно-политического сознания шло крайне медленно, даже уступая по темпам шахматному росту. Вспоминаю поездку в Аргентину летом 1960 года. В городе Кордобе организаторы устроили банкет по случаю окончания турнира, где Тайманов и я принимали участие. Меня посадили рядом с симпатичным вроде молодым человеком, который в приятельской манере стал задавать мне вопросы.

— «Почему советские построили военные базы по всему миру?»

— «А почему американцы имеют базы во всем мире?» — отпарировал я.

— «Зачем советские покорили народы Восточной Европы, сделали из них сателлитов?»

Этого вопроса я не выдержал. Я, как говорят японцы, потерял лицо. Я кричал, не помню что, как в истерике. Сбежались организаторы, извинились за оплошность, рассадили нас…

В 1960 я впервые выиграл первенство СССР — и сразу же получил приглашения от команд, занимавшихся подготовкой к матчу-реваншу на первенство мира между М. Талем и М. Ботвинником в 1961 году. Я отверг оба предложения, полагая неэтичным столь близко знакомиться с подготовкой своих будущих потенциальных соперников.

Чем выше я поднимался по лестнице шахматных рангов, тем больше я ощущал противодействие мне в моих попытках играть в международных соревнованиях. Особенно трудно мне стало, когда я уже был дважды чемпионом СССР — в 1963-1965 годах.

Вот одна, сравнительно примитивная, история. В 1963 году в Калифорнии организовали международный турнир, так называемый Кубок Пятигорского, и пригласили Кереса и меня. На заседании Шахматной федерации СССР новоиспеченный чемпион мира Т. Петросян заявил, что хочет ехать он. Был послан соответствующий запрос организаторам, которые в ответ прислали три билета — на Кереса, Петросяна и меня. Все-таки меня не послали. По моему билету отправилась в США жена Петросяна. Эти подробности мне довелось узнать через 14 лет из беседы с вдовой господина Пятигорского…

Бывали случаи много запутаннее: когда шахматная федерация направляла на соревнование, но не было разрешения партийных органов на выезд. Система выглядела так.

Сперва Шахматная федерация СССР или ее ответственный работник (Абрамов, Бейлин, Батуринский) рекомендовали «имярек» для участия в некоем соревновании. Затем в спортивном обществе шахматиста партячейка, просмотрев анкету рекомендованного, приглашала его, независимо от того, партийный он или нет, на беседу, давала, как правило, «добро», и документы направлялись в райком партии, где их обсуждала выездная комиссия, иногда с приглашением испытуемого. Потом документы вместе с решением комиссии шли в Москву, в 1-й (секретный) отдел Спорткомитета и в выездную комиссию ЦК КПСС. На всей линии обеспечивалась полная секретность. Никакими силами нельзя было узнать, где заминка. А между тем стоило какой-нибудь Марье Ивановне или Роне Яковлевне (Рона Яковлевна — жена Тиграна Петросяна) набрать номер члена комиссии ЦК, какого-нибудь Петра Ивановича, с которым она полгода назад выпивала в компании на День пожарника, и сказать:

— «Заходи к нам Петя. Мой муженек тебе гостинцы привез из Америки. Кстати, там один еврейчик, Корчной такой, хочет за границу. Он, знаешь, на Кюрасао в казино играл. И вообще, нам его рожа не нравится. Дай ему отвод, пожалуйста…» и ничто уже тебе не поможет.

И будешь ты обивать пороги начальства, а оно, только что прочитав копию твоего личного дела, будет с умным видом говорить:

— «А вот вы в 1961 году в ФРГ женщину в кино приглашали, а вот вы на следующий год в казино играли. А в 1963 году вы, говорят, выпили в Югославии. Как же мы вас можем за рубеж посылать?!»

И будешь ты объяснять, что поход в кино не состоялся, что в казино пошел — потому что партию проиграл, что в Югославии не напивался, а только слухи. Но разговор этот не играет никакой роли, потому что решение было принято в другом месте — выше (или ниже) и, как говорят в судебных документах, обжалованию не подлежит.

Помню, как с целью узнать — кто и почему не выпускает меня, я выслеживал секретаря Октябрьского райкома партии Ленинграда. Как скрывалась она через черный ход, как бежала от меня! Миловидная женщина, товарищ Мирошникова, и бегает неплохо. Наверно, в связи с перестройкой на повышение пошла.

Наконец, в 1965 году я дошел до ручки. Решил вступить в партию — как последний шанс облегчить свою участь. Уже в 1966 году на турнире в Германии мне предложили не возвращаться в СССР, но тогда я отклонил это предложение, о чём впоследствии сожалел: было потеряно 11 лет человеческой жизни.

Тогда же я в третий раз стал чемпионом СССР. Меня пригласили на крупный турнир в Югославию. Для шахматной федерации такой факт, как персональное приглашение, не играл роли. Они решили послать меня на маленький турнир в Венгрию. Я упирался. Меня вызвали в Комитет, пред светлые очи тов. Казанского, который тогда курировал шахматы.

— «Вы понимаете, — говорил он, — в Будапеште прошли советские танки. Вам, чемпиону страны, поручено, образно говоря, прикрыть своим телом дыры в домах проделанных ими».

Действительно образно. Но я отказался наотрез. В Венгрию я не поехал. В Загреб не послали тоже…

1966 год. Олимпиада в Гаване. Мы — гости правительства Республики Куба. Как ласкает слух диктаторов слово «республика»! Сталин, Пиночет, Кастро, Маркос, Саддам Хусейн — не правда ли, милый букетик республиканцев?!

Мы с Талем — в одной комнате. Ближе к ночи нам захотелось пойти повеселиться. Оставив у порога вторую пару обуви (нет, не для чистильщика, а для надсмотрщиков: пусть будут спокойны), мы покидаем отель. В сопровождении кубинца, нашего шапочного знакомого, и его знакомой девушки мы около двух часов ночи оказываемся в ночном баре. Темно, звучит музыка, пара официантов бродит с фонариками. Мы заказываем и не спеша пьем баккарди. Помнится, мы с Талем вышли в туалет — разговаривали только по-английски. Потом я станцевал танец с сидящей в нашей компании девушкой. После меня пошел танцевать с нею Таль. Внезапно послышался глухой удар и истерический женский крик. Меня — как током пронзило: что-то случилось с Талем. Первая мысль: «Ему попало, теперь моя очередь». Зажигается свет, на полу валяется окровавленный Таль. В середину, меж столов, входит человек с красной повязкой. Он отрывисто приказывает:

— «Всем оставаться на местах, а эти двое (я и Таль) поедут со мной».

Именем революции он останавливает на улице первую попавшуюся машину, и мы мчимся в больницу.

Да, Таля ударили в лоб бутылкой. Удар был страшной силы — толстенная бутылка из-под кока-колы разбилась. Удар, по счастью пришелся над бровью — ни глаз, ни висок не были повреждены.

В больнице, пока Талю обрабатывают рану и накладывают швы, меня охраняет человек с ружьем — чтобы на меня не напали и чтобы не убежал. В 6 часов утра приезжает переводчик команды, кстати — личный переводчик Кастро с русского языка, и мы направляемся в отель. Через пару часов — экстренное заседание нашей команды. Таль свое получил, зато ругают вовсю меня — за то, что ослабил команду перед решающими встречами (вечером играть с командой Монако?!). В конце дня к нам в комнату пришел министр спорта Кубы с извинениями. Он рассказал, что из бара забрали 6 человек, что один из них сознался, что ударил Таля из ревности. Как бы не так! Позднее мы узнали, что забрали всех — 43 человека!!

Через три дня Таль поправился настолько, что мог играть. Вынужденный играть в темных очках, все еще слабый, он тем не менее играл блестяще — добился абсолютно лучшего результата на Олимпиаде.

Но этой ночи нам никогда не простили — ни мне, ни Талю. Вскоре он стал хронически невыездным. Особенно с начала 70-х годов, когда подпал еще под одну секретную инструкцию: женатым в третий раз — самая строгая проверка. И стало ему совсем плохо. И чтобы спасти свою активную шахматную жизнь, продал он свою душу — пошел в услужение к Карпову. И кончилась наша дружба…

Запомнилась мне Олимпиада и еще одним, куда более важным, событием. На протяжении многих лет американский госдепартамент осуществлял блокаду Кубы — политическую, экономическую, культурную. Не без оснований — как подтверждал мне мой личный опыт, как удостоверяют факты международной жизни последних лет. В 1965 году в турнире памяти Капабланки в Гаване принимал участие Р. Фишер. Госдепартамент не разрешил ему приехать на Кубу. Весь турнир он провел по телефону из Манхэттенского шахматного клуба в Нью-Йорке. Наконец в 1966 году блокада была прорвана: шахматисты США во главе с Фишером приехали в Гавану для участия в Олимпиаде. В те годы Фишер не играл по пятницам и субботам, и организаторы Олимпиады — высокие правительственные чиновники обещали ему, что его требования в отношении переноса важных партий в пятницу и субботу на другое время будут удовлетворены.

Приближался решающий поединок Олимпиады: СССР — США. Выпало играть в субботу. Американцы просили отложить начало партии Фишера на несколько часов, чтобы он мог принять участие в матче. Команда наша опять собралась на экстренное заседание. Руководителем команды был Алексей Капитонович Серов, работник аппарата ЦК КПСС, человек с крепким, прямо-таки борцовским рукопожатием и, поскольку он выехал первый раз, со слабым представлением о шахматных делах, помощником и главным советником Серова был тренер команды гроссмейстер Бондаревский. (Другой тренер команды, Болеславский, был не в счет — он молчал всегда, всю жизнь.) Человек резкого характера, но неглупый, Бондаревский, однако, усвоил хорошо известный принцип молото-вышинской школы в переговорах с иностранцами:

«Поскольку Советский Союз, сильнее всех на свете, мы не принимаем никаких условий — мы навязываем их!»

Мне уже приходилось бывать под его началом в делегациях, приходилось оспаривать его тупоголовый подход к делу и даже выигрывать в споре. Я утверждал:

— «Поскольку советские наголову превосходят всех в шахматах, они без всякого ущерба для себя могут и должны принимать компромиссные предложения иностранцев».

Итак, на заседании главным выступающим был Бондаревский. Ему возражал я — развивал свой принцип, говорил о политической важности этого матча для кубинцев. Остальные молчали. Цвет и гордость советского народа — Петросян, Спасский, Таль, Штейн, Полугаевский — сидели рядышком, опустив глаза в пол. Они не имели, да и не хотели иметь инение по этому вопросу. Это их не касалось! Поскольку Бондаревского поддерживал Серов, а меня — никто, «сталинцы» без труда победили.

В назначенное время советские пришли на игру, а американцы в полном составе не явились. Газеты протрубили о блестящей победе советской команды со счетом 4:0. Но дело этим не кончилось, конечно. Подумайте — что было важнее кубинцам: провести Олимпиаду или установить нормальные взаимоотношения с Соединенными Штатами Америки?! Вопрос о срыве матча обсуждался правительством Кубы. Соответствующие разъяснения были посланы в Москву. Приказ Спорткомитета — матч должен быть сыгран! — охладил тренера советской команды. В специально отведенный для того матча день, все остальные команды были свободны, встреча состоялась. Советские выиграли 2,5 : 1,5.

И еще одно заседание вспоминается мне. 1968 год. Советская команда отправляется на Олимпиаду в Лугано (Швейцария). Поджимает время. Петросян, Спасский, Геллер, Полугаевский, Таль и я с чемоданчиками являемся в Спорткомитет на прощальное, как принято, «давай-давай!». Со Скатерного, 4, — прямо в аэропорт. Ведет напутственную беседу уже знакомый читателю краснобай, зампред Комитета Казанский. Обычная баланда: высоко держать честь советского спорта, не поддаваться провокации. Международная обстановка (как всегда!) непростая. На Западе неправильно оценили ввод советских танков в Чехословакию… Наконец — пожелания счастливой дороги и успеха. И вдруг — в мирном, дружелюбном тоне:

— «А вы, Михаил Нехемьевич, можете возвращаться в Ригу. В Лугано ведь уже находится Смыслов, он вас заменит».

За три месяца перед этим в интервью газете «64» я назвал Таля «игроком большого шаблона». В его защиту выступил сам редактор «64» Петросян. Гневной статьей он обрушился на меня, спасая Таля от моих нападок. Вот, — подумал я, — сейчас он Казанскому покажет! Какое там! Ни Петросян, ни остальные не проронили ни слова. Они старательно разглядывали стены кабинета Казанского. Их лично это не касалось!

Действительно, за неделю до этого заседания Керес и Смыслов отправились в Лугано, на конгресс ФИДЕ. И тогда, может быть, пришла в голову идея — не посылать еще одного гроссмейстера, сэкономить народные деньги? Полноте! Все было продумано заранее. Невыездному Талю была и на этот раз закрыта дорога за рубеж. Но сделано это было в оскорбительной, унизительной форме. Что, конечно же, понял каждый из присутствовавших гроссмейстеров. Но говорил только я. Все остальные не поддержали меня ни словом, ни жестом, ни взглядом…

В 1978 году в порядке подготовки к матчу с Карповым я стал читать книгу А. Рошаля «Девятая вертикаль» на английском языке. Переводной текст обычно легче для чтения, но я обнаружил несколько заковыристых слов, которые часто повторялись. Автор описывал членов штаба Карпова. И, конечно, каждый из них был «молчалив и предусмотрителен»! Эти качества рассматривались автором как достоинства, даже добродетель этих людей. А я вспоминал заседания гроссмейстеров в 1966 и 1968 годах…

Этот циничный принцип «это не касается меня, пока и поскольку это не касается меня самого» — фактически полная потеря чувства гражданственности, принцип которого я выскажу так: «Все, что касается моих сограждан, и в особенности моих товарищей по профессии, касается меня». Я бы добавил еще: «Коль скоро эти проблемы меня волнуют, поскольку я с уважением отношусь к собственной персоне, я обязан иметь свое мнение и обязан высказать его».

Отсутствие гражданственности — самый серьезный порок советских людей середины и второй половины ХХ века. А с гражданственности нетрудно перекинуть мостик и к другим понятиям, таким, как «патриотизм» и «любовь к родине». Советское руководство от лица многомиллионного народа похвалялось его патриотизмом. Если не квасной, если не по приказу, не из-под палки — где он, патриотизм? Понятия «моя хата с краю» и «любовь к родине» несовместимы!

Моя фигура была неудобной для советского спортивного руководства, но до 1974 года я продолжал успешно выступать. В 1974 году после проигрыша претендентского матча Анатолию Карпову я дал интервью, в котором допустил негативные высказывания в адрес победителя, а главное — дал понять, что его проигрыш был результатом давления «сверху».

Реакция руководства Спорткомитета, находившегося полностью на стороне Карпова, была крайне резкой. Было опубликовано коллективное письмо гроссмейстеров, осуждивших меня, урезали до смехотворных размеров стипендию и запретили выезжать из СССР. Через год благодаря содействию того же Карпова я снова стал выездным. После этого, как только у меня появилась такая возможность, в 1976 году во время шахматного турнира IBM в Амстердаме я, получив от Макса Эйве гарантии, что мои шахматные звания и возможность выступать останутся в неприкосновенности, отказался возвращаться в СССР, попросив политического убежища в Нидерландах.

Основной причиной такого решения было желание продолжать играть в шахматы и бороться за титул чемпиона мира, в то время как Шахматная федерация СССР предпочла делать ставку на более молодых гроссмейстеров, и мои возможности участвовать в международных соревнованиях высокого ранга становились всё меньше.

В Нидерландах мне отказали в политическом убежище, дав только вид на жительство. Некоторое время я жил там, затем меня приглашали в США, но я отказался и, наконец, поселился в Швейцарии, где получил политическое убежище, а позже — гражданство. За Швейцарию я выступал на международных соревнованиях. В 1978 году я был лишён советского гражданства.

После моего бегства в Советском Союзе подвергся репрессиям сын Игорь — его исключили из института и попытались призвать в армию. Не желая служить, Игорь в течение года скрывался, после чего сдался властям. После этого он был арестован (!) и осуждён на 2,5 года заключения за уклонение от призыва (!!).

Необходимо отметить, что хотя само по себе осуждение было формально законным, обставлено оно было как явное сведение счётов. Вышло даже специальное сообщение ТАСС:

«Состоялся суд над сыном известного своим скандальным поведением гроссмейстера Корчного».

Попытки добиться освобождения сына и разрешения на выезд семье с помощью писем Л. Брежневу или обращений к «интеллигенции СССР» ни к чему не привели. Жене Изабелле и сыну было отказано в выезде из СССР.

Предпринимались попытки добиться моей пожизненной дисквалификации. Официального бойкота никто не объявлял, но в некоторых случаях советские шахматисты демонстративно отказывались от участия в международных турнирах, если я в них играл, ставя организаторов перед выбором: либо не позволять мне выступать, либо советская делегация бойкотирует турнир. При этом представители советских спортивных организаций заявляли:

Моя фигура была неудобной для советского спортивного руководства, но до 1974 года я продолжал успешно выступать. В 1974 году после проигрыша претендентского матча Анатолию Карпову я дал интервью, в котором допустил негативные высказывания в адрес победителя, а главное — дал понять, что его проигрыш был результатом давления «сверху».

Реакция руководства Спорткомитета, находившегося полностью на стороне Карпова, была крайне резкой. Было опубликовано коллективное письмо гроссмейстеров, осуждивших меня, урезали до смехотворных размеров стипендию и запретили выезжать из СССР. Через год благодаря содействию того же Карпова я снова стал выездным. После этого, как только у меня появилась такая возможность, в 1976 году во время шахматного турнира IBM в Амстердаме я, получив от Макса Эйве гарантии, что мои шахматные звания и возможность выступать останутся в неприкосновенности, отказался возвращаться в СССР, попросив политического убежища в Нидерландах.

Основной причиной такого решения было желание продолжать играть в шахматы и бороться за титул чемпиона мира, в то время как Шахматная федерация СССР предпочла делать ставку на более молодых гроссмейстеров, и мои возможности участвовать в международных соревнованиях высокого ранга становились всё меньше.

В Нидерландах мне отказали в политическом убежище, дав только вид на жительство. Некоторое время я жил там, затем меня приглашали в США, но я отказался и, наконец, поселился в Швейцарии, где получил политическое убежище, а позже — гражданство. За Швейцарию я выступал на международных соревнованиях. В 1978 году я был лишён советского гражданства.

После моего бегства в Советском Союзе подвергся репрессиям сын Игорь — его исключили из института и попытались призвать в армию. Не желая служить, Игорь в течение года скрывался, после чего сдался властям. После этого он был арестован (!) и осуждён на 2,5 года заключения за уклонение от призыва (!!).

Необходимо отметить, что хотя само по себе осуждение было формально законным, обставлено оно было как явное сведение счётов. Вышло даже специальное сообщение ТАСС:

«Состоялся суд над сыном известного своим скандальным поведением гроссмейстера Корчного».

Попытки добиться освобождения сына и разрешения на выезд семье с помощью писем Л. Брежневу или обращений к «интеллигенции СССР» ни к чему не привели. Жене Изабелле и сыну было отказано в выезде из СССР.

Предпринимались попытки добиться моей пожизненной дисквалификации. Официального бойкота никто не объявлял, но в некоторых случаях советские шахматисты демонстративно отказывались от участия в международных турнирах, если я в них играл, ставя организаторов перед выбором: либо не позволять мне выступать, либо советская делегация бойкотирует турнир. При этом представители советских спортивных организаций заявляли:

— «Никакого бойкота нет, просто наши шахматисты не хотят встречаться с Корчным и совершенно самостоятельно отказываются ездить на турниры, где он выступает».

К чести западных организаторов, далеко не все поддавались на шантаж, и я имел возможность играть, а значит, зарабатывать себе на жизнь, однако, по подсчётам журналистов, из-за бойкота я лишился возможности участия в нескольких десятках турниров. Иногда страдали и посторонние. Мой друг, английский гроссмейстер Майкл Стин, за дружбу с гроссмейстером-невозвращенцем подвергся преследованию у себя на родине в Англии, и после того, как ему не позволили участвовать в чемпионате Лондона, оставил шахматы.

Когда после побега из СССР я продолжил успешно выступать и занимать высокие места в турнирах, моё имя стало часто упоминаться в среде антисоветски настроенных эмигрантов. Миллионы считают меня диссидентом, человеком, который боролся за то, чтобы Советский Союз распался, но это не так. Я просто хотел играть в шахматы. Именно поэтому, а не по какой-то еще причине я вынужден был бежать, чтобы оставаться самим собой! Вот это — главная причина моего побега, если выразить в двух словах. Не я первый начал — это советские власти втянули меня в войну. Можно считать так: борясь против СССР, я боролся за себя.

После того, как я остался на Западе, да еще и посмел выступить с политическими заявлениями, по разумению советских идеологов я превратился в заклятого врага нашей страны, которого во что бы то ни стало необходимо было сокрушить. Однако эту уже не столько спортивную, сколько политическую задачу не удалось решить ни Петросяну, ни Полугаевскому, ни Спасскому.

Теперь все надежды властей были только на Карпова. Поэтому матч на первенство мира Карпов — Корчной, проходивший в 1978 году в Багио, выходил из рамок шахмат, превратился в политическую схватку.

С одной стороны в ней выступал верный сын русского народа, «золотой мальчик» советских шахмат (так Карпова называли на Западе), с другой — невозвращенец, человек сомнительной национальности, отщепенец. По замыслу властей этому матчу предстояло стать этаким сражением Георгия Победоносца с драконом, в котором дракон обязательно должен быть повержен. Подготовка Карпова к этому сражению стала для Спорткомитета первостепенным делом государственной важности и повышенной ответственности. Само собой, о ходе подготовки руководство Спорткомитета докладывало на самый верх.

Были мобилизованы все ресурсы. Гроссмейстерам, специалистам по различным дебютам, предложили передать свои дебютные разработки чемпиону мира. Не обошлось и без иностранной помощи — в Москву был приглашен гроссмейстер Вольфганг Ульман из ГДР. Его попросили по-братски поделиться своими знаниями французской защиты, моего излюбленного дебюта за черных.

Из Москвы на Филиппины отбыла огромная делегация. В нее входили тренеры, телохранители, журналисты, переводчики, массажист, врач, психолог и даже повар. Возглавлял всю эту братию Батуринский. То, что там происходило в Багио никак не вязалось с благородным имиджем старинной королевской игры. Поведение сторон было далеко от джентльменского, оно напоминало кухонную ссору в коммунальной квартире. Например, такая солидная газета, как «Известия» опубликовала сообщение из Багио, в котором утверждалось, что как только Карпов собирался ложиться спать, над Багио специально начинал кружиться самолет, шум которого мешал ему заснуть…

Почему я на торжественном открытии матча в присутствии президента Филиппин Маркоса опустился в кресло при исполнении гимна Советского Союза? (В мою честь на тот момент не имевшему никакого гражданства, играли отрывок из симфонии Бетховена.) Так вот, пластинка с гимном СССР разбилась, а оркестранты все перепутали и сыграли «Интернационал». Я к тому времени уже был исключен из КПСС и вполне мог сидеть при исполнении сугубо партийного гимна!

«Таймс», подводя итоги поединка в Багио, резюмировала:

«Матчем в Багио престижу шахмат был нанесен серьезный удар».

Не только престижу шахмат, но и престижу СССР. Во время матча я получил следующую телеграмму:

Всем сердцем с Вами.

Жан-Поль Сартр, Сэмуэл Беккет, Эжен Ионеско, Фернандо Аррабаль.

Это означало, что за меня болели лучшие представители европейской интеллектуальной элиты. Да и в СССР было немало людей, желавших мне победы. Вот, что рассказывал известный режиссер Станислав Говорухин:

«Когда Корчного начали преследовать, наши с Володей (Владимир Высоцкий был другом Говорухина) симпатии были определенно на его стороне. Да и не только наши — огромное количество людей, особенно среди интеллигенции, болело за Корчного. Так уж у нас повелось: видим, что кого-то унижают, на кого-то давят официальные власти — и подавляющее большинство сразу за него. Умеем сострадать. Так всегда было — и так всегда будет. Помню, когда в Багио счет стал 5:5, нас охватило просто лихорадочное состояние. Но все быстро кончилось…»

Я не нарочно проиграл матч, но если бы я его выиграл, то к тому, чтобы меня уничтожить, все было подготовлено! Короче: чтобы убить меня!!!

Люди, которые слушают меня, поджав губы, когда я сегодня говорю об этом — они в свое время, видимо, подписали обязательство молчать! А Таль, который ничего не подписывал, сказал мне об этом прямо в лицо!

Я повторюсь: я не нарочно проиграл этот матч, но какие-то высшие силы не позволили мне этот матч выиграть…

490 thoughts on “Матч Карпов- Корчной 1981 год. Часть 2.

  1. Чем мне понравились капсулы Dietonus? В первую очередь нужно упомянуть об отсутствии срывов и раздражительности. Я спокойно переношу отказ от любимых блюд и занимаюсь спортом. Раньше нервничал и злился на окружающих. Ну и конечно, выделю фиксацию результатов. Если за месяц сбросил несколько килограммов, то можно не волноваться, что они за пару дней снова повиснут на боках))) Dietonus для похудения. Зарегистрируйтесь, чтобы оставить отзыв. http://otzyvy-vrachej.com/eroctive-preparat-dlya-muzhchin-otzyvy-prodaetsya-li-v-apteke-razvod-ili-pravda.php Появились вопросы? Мы на связи в чате на сайте и по телефону Единой службы информации 8 (800) 700-88-66. У вас есть возможность купить обувь в интернет-магазине с доставкой на дом, забронировать товары в офлайн-магазинах, добавить любимые модели в список избранного и следить за изменениями цен. На официальном сайте Рандеву представлена обувь, великолепно сочетающая в себе эксклюзивный дизайн, потрясающий комфорт при ношении и непревзойденную изящность. Капли Офтальмакс — лучший помощник для восстановления зрения. Офтальмакс – инновационный препарат на натуральной основе, использующийся для решения проблем со зрением.

  2. Купить Green Spa для похудения можно при любом объеме лишнего веса. Он работает в глубоких подкожных слоях, стимулируя расщепление жировых отложений. Многие пользователи сравнивают его эффективность с результатом качественной липосакции. Лишний вес — проблема большинства женщин. Жировые скопления в области бедер и талии считаются нормальными для женского организма с точки зрения физиологии. Однако каноны красоты заставляют девушек бороться даже с минимальными проявлениями лишнего веса. Отзывы о комплексе Green Spa подтверждают, что он подходит для сжигания жира, независимо от его локализации. Он помогает восстановить женское здоровье, избавиться от комплексов, предупредить развитие ожирения. официальный сайт Unitox Сохраняет хорошее зрение до поклонного возраста. Снимает напряжение быстро и эффективно. Препарат Офтальмакс не имеет аналогов в мире. Продается по доступной цене. Не имеет противопоказаний. Отсутствуют побочные эффекты. Навигация по статье: Официальный сайт производителя Офтальмакс. У комплекса для зрения Офтальмакс есть магазин производителя, ссылку на официальный сайт мы оставим в конце статьи. Там вы сможете найти подробную и свежую информацию о комплексе для глаз.

  3. What are the most average fertility buy clomid online medications? Common fertility medication at a have a shufti Clomiphene, or Clomid is commonly the first treatment to go to merciful infertility to nudge ovulation. Injectable hormones may be recommended to fire or pilot ovulation as a approach of treating a bunch of infertility problems. Other fertility drugs may be prescribed to oversee hormone or blood levels that comply with a fertility problem.

  4. Does Sildenafil pursue bad. buy viagra online prescription pills may still stint in the course of years after they’re maiden made. But the reduction in chemical function means that it won’t work as well. Expired medications can also increase infectious mold or bacteria. As a precept of thumb, viagra prescription online viagra without prescription and other medications comprise a shelf life of everywhere 2 years.

  5. Does viagra for men online prohibit you onerous after coming. buy generic viagra viagra professional vs helps to sustain the erection after ejaculation and reduces the refractory opportunity before a encourage erection can be obtained. These medications may be combined with miscellaneous creams aimed at reducing sensitivity.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.