Эннио Морриконе играет в шахматы

Эннио Морриконе является автором наиболее известных музыкальных произведений кинематографа. К нему обращались такие мэтры, как Серджио Леоне, Пьер Паоло Пазолини, Брайан де Пальма и многие другие режиссёры. Особенно Морриконе зарекомендовал себя как автор музыки к американским вестернам, его творения позволили создать самобытный стиль этих кинолент. В 2007 году Морриконе получил «Оскар» за вклад в развитие киноиндустрии, а в 2016-м стал лауреатом той же награды за музыку к фильму «Омерзительная восьмёрка» (в ноябре 2018-го Морриконе исполнилось 90 лет — CN). В своём интервью он делится с читателями

 

Эннио Морриконе: Ну что, сыграем партийку?

Алессандро Де Роза: Чем играть, я бы предпочёл, чтобы вы научили меня, как это делать.

[Морриконе достаёт очень красивую шахматную доску, которая лежит у композитора на столе в гостиной, где мы и сидим.]

АР: С какого хода начнёте?

ЭМ: Я обычно начинаю ходом ферзевой пешки, так что, пожалуй, так и сыграю, хотя однажды известный шахматист Стефано Татаи советовал начинать партию ходом 1.е4, который сильно напоминает мне исполнение генерал-баса.

АР: Мы что, уже и о музыке говорим?

ЭМ: Ну, в каком-то смысле да…Со временем я понял, что между шахматами и нотной грамотой, значками и длительностью звучания существует тесная связь. В шахматах есть двухмерная доска, а игроки располагают временем, чтобы сделать правильный ход. К тому же игра наполнена комбинациями по горизонталям и вертикалям, разными графическими узорами, примерно как музыкальные ноты образуют гармоническое звучание. Кто-то даже сравнит очертания манёвров фигур с партиями разнообразных инструментов в оркестре. Играющий чёрными имеет в своём распоряжении десяток возможностей на первом ходу, после чего очередь вновь переходит к белым. Затем количество возможных ходов неизмеримо возрастает по мере развития событий на доске. Это наталкивает вот на какую мысль. Между музыкой и шахматами можно провести аналогии – если, конечно, они кому-то покажутся любопытными, – и успех в одном из этих видов деятельности довольно часто связан с достижениями в другой. Неудивительно, что среди лучших шахматистов немало математиков и музыкантов. Взять хотя бы Марка Тайманова – выдающегося пианиста и шахматиста; стоит упомянуть Жана-Филиппа Рамо, Сергея Прокофьева, Джона Кейджа, а также моих друзей Альдо Клементи и Эджисто Макки. Шахматы связаны с математикой, а математика имеет тесные связи с музыкой, как утверждал Пифагор. Это более, чем верно для музыки Клементи, ведь его произведения основаны на тоновых рядах, цифрах и комбинациях… тех же ключевых элементах, что и в шахматах.

Шахматы, музыка и математика – это творческие занятия. Они основаны на графических и логических процедурах, а также предполагают вероятность и случайность.

АР: Что вас так привлекает в этой игре?

ЭМ: Иногда там присутствует неопределённость. Ход, который не соответствует общей логике, просчитать трудно. Один из величайших шахматистов в истории, Михаил Таль, одержал немало побед с помощью ходов, выбивавших его соперников из колеи, не оставляя им времени, чтобы найти опровержения. Настоящий ас, Бобби Фишер, пожалуй, мой любимый шахматист, придумывал неожиданные и удивительные решения. Эти игроки шли на риск, повинуясь инстинкту. Я же, наоборот, опираюсь на логику расчёта.

Скажу так: шахматы – лучшая игра именно потому, что она не является в полной мере игрой. На кон ставится всё – правила морали, жизни, осмотрительность и готовность сражаться до последней капли крови, решительность в достижении результата, причём победа должна достаться честно – благодаря таланту, а не по одной только воле случая. На самом деле, когда держишь в руках эти крохотные деревянные фигурки, в них вселяется та энергия, которую ты стремишься им передать. В шахматах своя жизнь с её испытаниями. Это самый беспощадный спорт, который только можно себе представить. Его можно сравнить с боксом, хотя шахматы гораздо более сложное и благородное занятие.

Должен признаться, что, когда я работал над музыкой к последнему фильму Квентина Тарантино «Омерзительная восьмёрка», читая сценарий, понимал напряжение, растущее между героями, и мне показалось, что это можно сравнить с возникающими в ходе шахматной партии эмоциями.

 

В отличие от того, что происходит в фильмах Тарантино, в этом спорте нет крови или физического насилия. Но шахматная игра полна страстей. Наоборот, шахматы буквально наполнены каким-то хаотичным и молчаливым напряжением. Некоторые даже утверждают, что шахматы – это молчаливая музыка, так что игра немного напоминает мне создание музыкального произведения.

Вообще-то, кстати говоря, я сочинил к туринской Шахматной олимпиаде 2006 года «Гимн шахматистов».

 

 

АР: Если взять ваших коллег-композиторов и директора, с кем вы чаще всего играли?

ЭМ: Я сыграл несколько партий с Теренсом Маликом, хотя должен признать, что играл гораздо лучше, чем он. Интереснее складывались партии против Эджисто Макки, в то время как Альдо Клементи был чрезвычайно трудным противником. Если не ошибаюсь, из десяти партий он одержал победы в шести. Он совершенно точно играл лучше, чем я, к тому же до сих пор вспоминаю, как он рассказывал мне о той знаменитой партии против Джона Кейджа! Я не присутствовал тогда, но партия прямо стала легендарной в музыкальном мире.

АР: Соревнование логики и хаоса. Как вам удаётся следить за тем, что происходит в мире шахмат?

ЭМ: Я знаю несколько профессиональных шахматистов и слежу за их выступлениями в различных турнирах, когда появляется возможность. Долгие годы я регулярно получал итальянские журналы, посвящённые шахматам. Как-то даже случайно дважды оплатил годовую подписку! И всё-таки, несмотря на моё упорство и страстную любовь к шахматам, играю в них всё меньше. В последнее время сражаюсь с шахматным роботом Мефисто на электронной доске.

АР: Звучит словно дьявольские шахматы.

ЭМ: И не говорите. Я проигрываю. Кажется, мне удалось выиграть не больше десятка партий за всё время, иногда получались ничьи – «рыбы», как мы говорим на жаргоне, однако обычно Мефисто берёт верх.

Раньше всё было иначе. Когда мои дети жили в Риме, я часто с ними играл. Делал всё возможное, чтобы передать им мою любовь к шахматам, и с годами Андреа стал играть лучше меня.

АР: Правда ли, что вы играли против гроссмейстера Бориса Спасского?

ЭМ: Да, было дело, около десяти лет назад в Турине. Вероятно, это было наивысшим достижением моей шахматной карьеры.

АР: Вы выиграли?

ЭМ: Нет, сыграли вничью. Очередная «половинка». Отличная получилась партия, как говорили те, кто наблюдал за ней со стороны. За нашими спинами собрались буквально все зрители турнира – в тот момент играющих осталось только двое. Позже Спасский признался, что играл, не особо напрягаясь. Это было и так понятно, иначе результат точно оказался бы иным, но я всё равно очень горжусь собой. До сих пор храню запись партии в моей студии на шахматной доске.

Начал он с королевского гамбита — ужасный ход и очень трудный для меня. Благодаря этому ему удалось завладеть инициативой, но на своём пятом ходу я попробовал применить новинку Бобби Фишера — заклятого соперника Спасского, — и удалось запатовать именитого гроссмейстера. Мы были вынуждены повторить ходы три раза, что было достаточно для ничьей.

Позже я пытался воспроизвести незаписанный финал партии, даже просил помочь Альвизе Цикики, но совершенно очевидно, что в тот момент эмоции буквально переполняли меня, так что последние шесть или семь ходов вспомнить не удалось. Очень жаль.

АР: У вас есть какая-то наработанная стратегия?

ЭМ: Какое-то время я играл блиц, выбирал молниеносный контроль, где удавалось добиваться хороших результатов, но потом дела пошли хуже. Я играл с такими звёздами, как Каспаров и Карпов, проигрывал вчистую. Встречался за доской и с Юдит Полгар, которая в то время была беременна…


Полюбите пианистку… 

 

Judit Polgar — Ennio Morricone

1-0

1. e4 e5 2. Nf3 Nc6 3. Bb5 a6 4. Ba4 Nf6 5. O-O Bc5 6. c3O-O 7. d4 ed4 8. cd4 Bb6 9. d5 Na7 10. e5 Ng4 11. h3 Nf212. Rf2 Bf2 13. Kf2 Re8 14. Qd3 b5 15. Bc2 g6 16. Bg5 Re717. Nc3 Qf8 18. Ne4 f5 19. Nf6 Kg7 20. Qc3 Kh8 21. Qd4 Rf722. Rc1 Bb7 23. e6 de6 24. de6 Rd8 25. Nd7

В Будапеште удалось сыграть с Петером Леко. Это были замечательные встречи. Леко был достаточно благороден, чтобы предложить реванш после того, как в дебюте я совершил глупую ошибку. Вторая партия тоже закончилась неудачно, но я хотя бы проиграл её не так бездарно.

Со временем я понял, что существует интеллект, который проявляется лишь во время партии и совершенно никак не связан со способностями человека мыслить повседневно.

АР: Специальный интеллект.

ЭМ: Да, я часто встречался с игроками, с которыми у меня не было абсолютно ничего общего, однако они оказывались просто удивительными шахматистами. Тот же Спасский, к примеру, выглядел своим парнем и душкой в обычной жизни, но за доской демонстрировал яростную решимость победить.

[За разговором Эннио съел почти все мои фигуры.]

АР: Как началось ваше увлечение шахматами?

ЭМ: Это была чистая случайность. Однажды, когда я был ещё ребенком, мне в руки попал шахматный учебник. Полистав немного, я решил приобрести книгу. Некоторое время изучал её, а затем начал играть с Мариккьоло, Пузатери и Корнаккьоне, моими приятелями и соседями по дому, где мы с родителями тогда жили, в Трастевере. Мы даже организовывали турниры! Я стал частенько пропускать занятия музыкой. Однажды отец заметил это и велел мне прекратить. Я подчинился.

Годами не брал в руки шахматы, однако где-то в 1955-м вернулся к игре вновь. Мне тогда было 27-28 лет, но играть было уже непросто. Записался на турнир в Риме. Просто представьте — всё это время я вообще не занимался! До сих пор помню своего тогдашнего соперника, который приехал из Сан-Джованни. Разыграл он сицилианскую защиту. Я тогда совершил ряд грубых ошибок и позорно проиграл, но стало понятно – мне захотелось вернуться к шахматам.

Я занимался с Татаи, мастером, который двенадцать раз становился чемпионом Италии. Завоевать «большой» титул он не сумел, не дотянув до нужного результата пол-очка в турнире, организованном в Венеции много лет назад. Брал я уроки у Альвизе Цикики, а затем, наконец, у Янньелло, кандидата в мастера, преподававшего шахматы не только мне, но и всей моей семье. Именно с ним я занимался, когда сумел успешно выступить в квалификационном турнире и получить доступ во второй национальный дивизион. Мне почти удалось достичь рейтинга 1700, хорошего уровня, хотя у чемпионов мира этот показатель, в среднем, составляет 2800, а у Каспарова он был 2851.

АР: Времени зря вы не теряли. Вы однажды даже заявили, что готовы обменять «Оскар» на звание чемпиона мира. В наше время подобное заявление вовсе не выглядит чем-то шокирующим, ведь в активе у вас две статуэтки, а не одна. Но в любом случае эти слова меня поразили.

[Улыбается.]

ЭМ: Если бы я не стал композитором, наверное, хотел бы стать шахматистом, но игроком высокого уровня, кем-то, кто борется за звание чемпиона мира. В этом случае действительно стоило бы отказаться от моей музыкальной и композиторской карьеры. Но это было невозможно. Как невозможно воплотить мою детскую мечту стать врачом. Медицину я даже не начал изучать, а вот над шахматами работал много, хотя в то время это было уже делать слишком поздно. Вот и случилось так, что я вынужден был стать музыкантом.

АР: Сожалеете по этому поводу?

ЭМ: Я счастлив добиться успеха в музыке, хотя гадаю, что бы могло произойти, стань я шахматистом или врачом. Сумел бы я тогда добиться таких же результатов? Иногда говорю себе, что смог бы. Верю, что всего себя отдал бы для достижения цели и мог бы добиться успеха, потому что я готов посвятить жизнь своему делу и люблю то, что делаю. Возможно, профессия оказалась бы не «моей», но я бы точно всё делал старательно, так что не пришлось бы размениваться на невнятные карьерные перспективы.

АР: Когда вы захотели стать композитором? Это было призвание?

ЭМ: Нет, должен признаться, что это был постепенный процесс. Как я уже сказал, в детстве у меня было две мечты — вначале стать врачом, а позже — шахматистом. И в обеих этих областях я хотел добиться выдающихся результатов, однако мой отец Марио, профессиональный трубач, не разделял моих устремлений. Однажды он дал мне трубу и сказал, что с помощью этого инструмента сумел содержать семью. Ту же роль в моей семье он предрекал мне. Отец помог поступить в консерваторию по классу трубы, а композицией я занялся лишь через несколько лет. Я блестяще закончил курсы по гармонии, и все мои наставники рекомендовали двигаться дальше по этому пути.

Так что призванием это не назовёшь, скорее адаптация к потребностям, превосходившим меня. А вот любовь к работе и увлечение ею пришли по мере того, как я становился профессионалом.