Сюжет с немыслимым прогнозом. Глава 3

А.Арканов

Глава 3

Очень скоро Карпов заявил, что намерен идти на штурм чемпионской крепости, в которой теперь «пировал» Каспаров. Иначе говоря, экс-чемпион решил воспользоваться своим правом на матч-реванш в августе — сентябре 1986 года.

«По натуре я оптимист»,— сказал Карпов в одном из интервью. Фраза эта, несмотря на свою непритязательность, обошла тем не менее многие газеты. Некоторые шахматные комментаторы так нажимали на нее, будто она сама по себе гарантировала успех в предстоящем состязании.

«Я, между прочим, тоже не пессимист!» — заявил Каспаров на одной из встреч.

Таким образом, шансы сторон уравнялись.

Снова начались пересуды по поводу того, где «они» будут играть и «за сколько». Каспаров успел между тем уверить собравшихся в московском клубе «Спартак», что саму идею матч-реванша считает возникшей спонтанно, никому, кроме экс-чемпиона, не нужной, а потому на матч-реванш не согласится и готов идти на дисквалификацию. «Все равно,— сказал он,— Карпову рано или поздно придется опять встретиться со мной». Затем последовал целый ряд встреч, совещаний, секретных переговоров, приездов и отъездов президента ФИДЕ, в результате чего оба соискателя пришли к соглашению и объявили, что выбирают для будущих боев два города — Лондон (?) и Ленинград.

А тем временем пребывание Каспарова на высшей шахматной должности помогло нам напечатать в «Юности» и первую, и вторую главу этой книги (естественно, не целиком — в меру тогдашнего осознания гласности).

Повышенный интерес у читателей журнала вызвал загадочный Константин Леонидович. В редакцию даже пришло письмо, адресованное: «К. Л. Большеголовому (лично)». В Москве объявились два, не то три человека, каждый из которых претендовал на то, что именно он был автором немыслимого прогноза. А однажды ко мне в редакцию пришла почтенная дама, преподавательница высшей математики, и взволнованно поведала, как она познакомилась в зале Чайковского «с этим Костей», и хотя он внешне на нашего героя не походил, а очаровательную девушку, за которой он настойчиво ухаживал, звали не Карина, а Карима, она понимает, что мы нарочно «слегка смешали карты». Дама-математик, как обнаружилось, была близка к открытию принципа, опираясь на который можно будет давать безошибочный шахматный прогноз(?!)

А сам К. Л. дал знать о себе лишь накануне матч-реванша — предложил снова встретиться в «Джалтаранге», но неожиданно выяснилось, что мой друг Арканов терпеть не может кофе с корицей и кардамоном. И тот вечер мы с Константином Леонидовичем провели вдвоем на скамейке около «Джалтаранга». В ресторане шел прием индийских гостей.

Посматривая на закрытую дверь ресторана, я не удержался и сказал:

— А я-то думал, что вы всемогущи.

— Я всего лишь простой смертный,— сказал К. Л.,—которого иногда осеняют неплохие идеи. И если находишь единомышленников, кое-что удается осуществить. Вот вы, например, как и ваш мнительный друг Арканов оказали мне бесценную помощь, хотя и не сразу уверовали в мой первый прогноз, а второй взялись разгадывать.

— И кажется, я разгадал.

— Разгадали, потешив свое самолюбие. Но, согласитесь, и мной и вами обоими владел один порыв — как-то сдержать неправедные силы.

— В журнальных публикациях нам, к сожалению, далеко не все удалось сказать.

— А разве в ту пору вы были готовы все сказать? Вот я, казалось бы, человек независимый, и то не раз уличал себя в том, что не спешил отчетливо видеть то, что было не рекомендовано видеть.

Убедившись, что он продолжает рядиться в таинственные покровы, я подхватил его тон:

А вы видите, как завершится матч-реванш?!

— Мавр свое дело сделал,— сказал он решительно.

Я не стал скрывать, что мы с Аркановым и сами привыкли и читателя приучили разгадывать его прогнозы и теперь в затруднении: как выстроить без очередного немыслимого или хотя бы мыслимого прогноза сюжет о матч-реванше?

— А напишите,— предложил К. Л.,— что вы меня выдумали, изобразив в моем лице обобщенный образ расплодившихся в наши дни предсказателей и экстрасенсов. А для сюжета я вам подброшу одно знакомство. Вот переедет матч в Ленинград.

— Да уж не беспокойтесь, — во мне взыграло самолюбие.— Мы что-нибудь и сами придумаем.

К. Л. поспешил сказать, что наши отношения ему дороги и намекнул, что не прочь поделиться с нами новой идеей. Тут я впервые и услышал это слово — «прыгскокинг».

— Шах — мат, прыг — скок,— интриговал он меня.— Я дам знать, когда буду готов показать вам прыгскокинг.

А. А. Приближался матч-реванш в его лондонском варианте. Скажу сразу: ни Зерчанинов, ни я в Лондон не поехали. Это, впрочем, только нас касалось. Удивительно другое: не нашлось средств послать в Лондон хотя бы одного советского гроссмейстера, чтобы он квалифицированно с места событий освещал поединок на первенство мира между двумя советскими (!) шахматистами. Я понимаю необходимость строжайшей экономии валютных средств, но не до такой же крохоборской (грубо говоря) степени! В общем, шахматным праздником наслаждались англичане, с чем я их от души поздравляю, и представители множества других стран, которые могли наблюдать сражение с помощью прямой и непрямой телевизионной трансляции. Мы же с вами довольствовались в основном рукопожатиями перед каждой партией, которые нам показывали в программе «Время», и скупыми, вялыми, ничего не дающими комментариями весьма уважаемых мною двух-трех гроссмейстеров, которые делались с помощью доски, установленной в студии телецентра в Останкино.

Справедливости ради напомню, что все-таки под занавес лондонского действия в столицу Великобритании вылетел гроссмейстер Суэтин, и мы смогли два-три раза увидеть на наших экранах Алексея Степановича в элегантном черном костюме.

Лондонскую часть матча уверенно выиграл Каспаров. В очках чемпион мира имел «плюс один», но этот плюс мог быть и большим. Много разных симпатичных и несимпатичных подробностей о первой половине матча узнал я от моего дорогого Александра Ширвиндта, который был в Лондоне в ранге туриста, и от корреспондента ТАСС Всеволода Кукушкина, аккредитованного на матче, но излагать их здесь считаю для себя делом неэтичным.

Это, как говорят, их истории… Скажу только, что Ширвиндт привез мне несколько шикарно изданных бюллетеней (А я скажу только, что хотя Ширвиндт и не привез мне из Лондона шикарно изданных бюллетеней, но зато на зависть Арканову я купил в газетном киоске на Новослободской улице шестнадцатый (второй августовский) номер «64». Главный редактор журнала Анатолий Карпов был, как вы знаете, в это время в Лондоне, и Александр Рошаль, его первый заместитель, сделал исторический номер. В погоне за оперативностью он пошел на то, чтобы вынести на обложку (она засылается в типографию в последний момент, когда весь журнал уже сверстан) блистательный комментарий Михаила Таля к двум первым лондонским партиям, а на страницах 24 — 26 опубликовал отрывок из автобиографической книги Владимира Набокова «Другие берега». Лишь спустя несколько месяцев журнал «Москва» напечатал набоковскую «Защиту Лужина». Возвращение на родину стихов и прозы этого удивительного писателя продолжается и по сей день, но первый шаг останется за шахматным журналом «64», публикацию которого об искусстве составления шахматных задач, так увлекавшем Набокова, предваряет Фазиль Искандер. (После столь рискованного «хода» «позиция» Рошаля стала внушать опасения, но он отделался строгим выговором по административной линии.) Страницы воспоминаний Набокова — это гимн творчеству, которое таят в себе шахматы, что, замечу, и побудило авторов этой книги, не жалея времени, целых три года — от матча к матчу — набирать для нее материал. (Ю. 3.) (после каждой сыгранной партии) с подробными комментариями и диаграммами, с высказываниями известных «гроссов», с адресами ресторанов, где могли бы поесть гости матча, с рекламой «Столичной» и с диаграммой из одиннадцатой партии прошлого матча. На диаграмме была изображена знаменитая позиция, в которой Каспаров пожертвовал ферзя за ладью и решил партию в свою пользу. Только на поле b7, на том самом, где была взята каспаровским ферзем ладья Карпова, вместо ладьи стоял мешочек с надписью «10 000 фунтов стерлингов», напоминая денежное выражение «бриллиантового» приза, учрежденного англичанами за лучшую партию, сыгранную в Лондоне. Как известно, приз был поровну поделен обоими участниками за эффектно сыгранную ими одиннадцатую партию. В начале сентября участники перелетели в Ленинград. Одновременно в Риге начался матч претендентов. Мы разделили с моим другом Зерчаниновым обязанности: он в основном «курировал» Ленинград, я — Ригу.

Интересы наши столкнулись на другом. Вполне понятно, Артур Юсупов и Андрей Соколов должны были вторгнуться в нашу шахматную «эпопею» новыми и весьма важными действующими лицами. Но кто из нас кого будет «вести»? Договориться мы не смогли и вынуждены были прибегнуть к слепому жребию с помощью обыкновенного пятачка. «Решку» отвели Юсупову, а «орла» отдали Андрею, учитывая присутствие птичьего корня в его фамилии. Подбросили пятак, и, пока он падал к нашим ногам «звеня и подпрыгивая» (знаменитый пример одиночных деепричастий из учебника русского языка нашего детства), я назвал «решку». Если угадывал — брал Артура, а если нет — Андрея. Пятак уставился в небо «решкой»… Так мне «достался» Артур, за что я в скором времени поблагодарил судьбу и продолжаю это делать по сей день.

Ю. 3. Мы бросали пятак, не поделив Юсупова. Знали, что он постоянно стремится к безупречным ходам не тоkько на шестидесяти четырех черно-белых клетках. А о Соколове мало что знали. Не представляли, если на то пошло, Соколова как личность.

Что Карпов не возвратит себе чемпионское звание, я лично не сомневался. Карпов был двенадцатым чемпионом мира, но лишь двое из его предшественников не надломились, уступая корону, а еще один, как известно, не нашел внутренних сил даже на то, чтобы противостоять претенденту. А из тех двоих сбросим со счета Алехина, который отшучивался, что дал свою шахматную корону Эйве лишь на два года взаймы. Единственным исключением остается Ботвинник, железный Ботвинник, дважды возвращавший чемпионское звание. Но Карпов не походит на Ботвинника уже тем хотя бы, что в свои чемпионские годы не знал действительно сильных соперников — учился побеждать не Фишера, а стареющего Корчного.

Несправедливо было, конечно, что победителю финального матча претендентов навязали на этот раз дополнительное испытание — матч с эксчемпионом, и, прикидывая, у кого было больше шансов в этом испытании выстоять — у Юсупова или у Соколова, я перестал огорчаться, что наш пятак упал не на «решку». Юсупов не раз терпел от Карпова чувствительные поражения — зарубцевались ли раны? А Соколов прошедшим летом был в последний момент включен в международный турнир, собравший всю шахматную элиту, где и сыграл впервые две партии с Карповым. В одной— победил, а в другой, играя черными, принял ничью, предло-женную экс-чемпионом.

Погружаясь в эти расчеты, я не забывал, конечно, что многие — да что там, почти все! — профессионалы скептически оценивали шансы «счастливчика» Соколова уже в матче с Юсуповым, объясняя его нежданный взлет лишь фатальным везением.

Я никак не мог встретиться с Соколовым. Его тренер, Владимир Николаевич Юрков, внушал мне, что Андрей вообще сторонится прессы — дескать, предвзятые мнения и очевидные вопросы ставят его в тупик. Было известно, что Соколов любит играть на гитаре, а гитарист — человек компанейский, но, по словам Юркова, Соколов досадует, когда пишут, что он неразлучен с гитарой. В шахматных изданиях я нашел несколько партий, прокомментированных Соколовым, но он был предельно скуп в своих комментариях — и тут не спешил открыться.

В конце августа, сговорившись с Юрковым, что он передаст в пресс-центр матча необходимые бумаги для аккредитации меня и Арканова, я приехал на Рижский вокзал к отходу вечернего поезда. Соколов стоял на перроне рядом с Юрковым, но, распознав меня, сделал шаг в сторону и затерялся в вокзальной толпе. Я вновь увидел его уже в купе за несколько минут до отправления поезда и миролюбиво заверил, что у меня нет к нему никаких вопросов.

Оценив возникшую позицию, гроссмейстер Соколов сделал резкий контратакующий ход:

— А я бы и не стал отвечать ни на какие ваши вопросы.

Неужто он мнил себя новым Фишером?

Но, как бы то ни было, после трех первых партий рижского матча, две из которых, играя белыми, Соколов сдал, возобновились разговоры, что хотя в предыдущем матче Соколов и победил Ваганяна с разгромным счетом, но лишь потому, что тот играл… еще хуже!

Я захотел сам посмотреть, что происходит в Риге, а по пути на денек заглянуть в Ленинград, где предстояла четырнадцатая партия, которую Каспаров играл белыми.

В поезде рядом со мной обнаружился пылкий любитель шахмат, однако вовлечь меня в разговор о Карпове и Каспарове ему вряд ли удалось бы, не достань он из портфеля, уже незадолго до Ленинграда, две «Юности» с нашим «Сюжетом». «Проглядите. Не пожалеете». Похвала для автора — как яркая лампочка для неразумного мотылька. Попробуйка удержаться — не взмахнуть крылышками. Я рассказал ему во всех подробностях о пресс-конференции Кампоманеса.

— Ну а скажите, как прогнозирует матч-реванш ваш К. Л.?

— Не знаю, что вам сказать.

— Как? Он до сих пор не сообщил вам свой очередной прогноз?

— Он отошел от шахмат.

— А честно, вы его не выдумали?

— Позвольте встречный вопрос: а вам как читателю хотелось бы, чтобы жил среди нас такой человек?

— Я вам так скажу — скромные полевые ромашки предпочту искусственным хризантемам.

— Успокойтесь, наш Константин Леонидович сам кого хочешь выдумает. С ним все в порядке.

— Неужели и выигрыш «Волги» — не выдумка?

— «Волга» была. Арканов купил действительно десять билетов «Спринта» и на девятый выиграл «Волгу».

— В таком случае у меня деликатный вопрос: как часто Арканов предоставляет вам эту «Волгу» в пользование?

— Недавно мы ее поделили. Кинули жребий: мне достался кузов и ветровое стекло, а ему — все остальное.

— Я извиняюсь, конечно..

— Пожалуйста.

К этому содержательному разговору прислушивался другой сосед по купе — предупредительный человек явно восточных кровей. Всю дорогу я не мог отделаться от ощущения, что мы где-то встречались.

Как раз в те мартовские дни восемьдесят пятого года, когда в Москве президент ФИДЕ Кампоманес прервал первый матч Карпова с Каспаровым, в Ленинграде открылся новый концертный зал, так и названный — «Ленинград». Кто мог подумать тогда, что лишь на этой — пятой по счету!— сцене мы увидим, как ходом коня на b7, сделанным в озаренье Каспаровым, завершится фактически этот трехсе-рийный шахматный детектив. (А теперь знаем, что завершающей стала лишь четвертая серия)

Но до хода конем на b7, который найдет Каспаров в двадцать второй партии, было еще далеко. Я приехал на четырнадцатую (а по ленинградскому счету — вторую) партию.

Шахматы на берега Невы завез не кто иной, как Петр Первый, а постоянным партнером его был не кто иной, как Меншиков. Исход их самой первой партии — по прибытии на место новой столицы — неизвестен, но рискну предположить, что проницательный фаворит, зная характер Петра, не искал выигрыша. Взялся бы кто-нибудь сделать книгу: «История шахматной дипломатии». Материала хоть отбавляй — от седой древности до наших дней. А шахматный столик Петра сохранился — стоит в его доме-музее. Гордясь своими шахматными традициями (тут у Петра нашлись достойные продолжатели: Чигорин, тот же Ботвинник), ленинградцы стремились, чтобы новый матч Каспарова с Карповым проходил в атмосфере менее помпезной, более шахматной, что ли, чем их предыдущие матчи, что было, заметим, в духе времени. Да и Карпов с Каспаровым, не забудем, успели за это время поменяться ролями. Жаль только, что билеты на матч, вздорожавшие до пяти рублей (любопытно, что с каждым их новым матчем цены на билеты увеличивались), в кассы фактически не попадали, а места, забронированные— совсем, как в Большом театре! — для иностранных туристов, часто пустовали.

Начало партии я смотрел из ложи прессы. Была разыграна «испанка», что обещало бескомпромиссную схватку, но первые ходы оба делали не задумываясь. Тем временем вдоль ложи прессы, храня достоинство, пронесла себя статная брюнетка. «Секретарша Кампоманеса»,— сказал всезнающий коллега. Провожая ее взглядом, я увидел и самого Кампоманеса, и вдруг меня осенило, что именно на Кампоманеса похож немыслимо мой дорожный попутчик. Их чуть различал, пожалуй, лишь цвет волос — у Кампоманеса седины больше. А на сцене было сделано уже по семнадцать ходов, и над восемнадцатым чемпион наконец задумался.

Я спустился в резиденцию прессы, окунулся в привычную суету, слегка приправленную злословьем. А едва взял кофе и расположился в дальнем углу бара, увидел «двойника» Кампоманеса. Огромные зеркальные очки маскировали его лицо. Он стоял у монитора, всматривался в позицию. Каспаров в это время думал над 22-м ходом — искал, как сн потом прокомментирует, путь для сохранения инициативы. Дождавшись, когда Каспаров сделает наконец ход, «двойник» направился к моему столику.

— Не помешаю?

— Присаживайтесь.

Я рассказывал уже, как К. Л. обещал подкинуть нам «для сюжета» одно знакомство. Вот и подкинул.

История Аршака Артемьевича — как звали моего нового знакомого, скромного библиотечного работника,— в двух словах такова. До начала первого матча Каспарова с Карповым, когда на наших телеэкранах замелькал Кампоманес, он, сын армянина и кореянки, не мог и представить, что возможна такая игра природы, что на далеких Филиппинах у него найдется двойник. Он словно увидел себя лет эдак через десять и, чтобы изменить сходство, немедленно сбрил свои короткие — точь-в-точь как у Кампоманеса — усики. Но куда денешься от друзей, которые развлекались теперь, то попрекая его, что в свое время без игры присудил Корчному победу над Каспаровым, то приставая с вопросом, готов ли венчать Каспарова лаврами. Тут-то и познакомился он, совершенно случайно, с нашим Константином Леонидовичем, и не так давно у них родилась идея совсем новой игры…

— Прыгскокинга? — спросил я.

— Да-да, именно так К. Л. назвал ее. И просил передать, что по окончании матча готов пригласить вас, как и вашего друга Арканова, на наш прыгскокинг.

Он сказал, что объяснять, что это за штука такая-прыгскокинг, пока не вправе. Доверительно сообщил мне только, что его роль в этой игре идентична роли Кампоманеса в шахматах и в Ленинград он приехал, чтобы понаблюдать, присмотреться…

— Снимать свои очки не рискуете? — полюбопытствовал я.

— Рискнул только что и прошел в пресс-бар, как видите. У меня же нет аккредитационной карточки.

Аршак Артемьевич возвратился в зал, а я пошел послушать, как оценивают гроссмейстеры события в партии — Каспаров наращивал угрозы, и ощущение, что Карпов не устоит, нарастало. И вот Кочиев увидел у белых ошеломительную комбинацию, завершавшуюся матовой атакой, но торжество его было недолгим — кто-то нашел за Карпова промежуточный ход, предотвращающий эту атаку. Нет, столь зффектной концовки партия не обещала, но без двадцати десять, когда я заторопился на рижский поезд, Карпов уже успел угодить в цейтнот и никак не мог избежать безысходного эндшпиля.

А на следующий вечер, в Риге, я уже наблюдал Юсупова, который вновь искал выигрыш, и Соколова, который искал лишь спасительные ходы, но на этот раз — изобретательно, и четвертая партия была отложена в ничейном положении.

Удивляло, что во время игры они друг друга словно не видели, а каждый был целиком занят своими фигурами. Удивляло, что, как ни войдешь в зал, они сидят за столиком. И за кулисы не выходили, и по сцене не прогуливались, хотя могли бы. Это Карпов с Каспаровым обязались не заходить на сцене друг другу за спину.

В Ленинграде одни яростно держали сторону Карпова, другие — Каспарова. А в Риге — в тот вечер, во всяком случае,— все спокойно ожидали, когда Юсупов наберет свои семь с половиной очков.

О Соколове так говорили:

— Видит хороший ход в наигранных схемах, но в сложных многовариантных ситуациях.

— Солист, да только опереточный.

— В ближнем бою хорош, но Юсупов не допускает его к
королю, держит на дистанции.

Последняя оценка была самой авторитетной и
принадлежала гроссмейстеру Багирову.

А. А. Когда я говорил, что аккредитовался в Риге, многие переспрашивали: «В Риге? Почему не в Ленинграде? Но мне хотелось быть в Риге, и не потому, что мы с Зерчаниновым разделили «сферы влияния». Почему-то мне казалось, что очередной матч с чемпионом мира будет играть кто-то из «рижан». Я ошибался, а Большеголовый, увы, сложил с себя полномочия пророка.

Шансы Соколова и Юсупова перед началом поединка я расценивал как равные. Первый предварительно разгромил Ваганяна, что многими было квалифицировано как сенсация. Второй не оставил никаких иллюзий Тимману, что тоже вызвало удивление. Разница в возрасте между Андреем и Артуром не столь велика (неполных четыре года), чтобы учитывать зтот фактор. Кривые успехов того и другого достаточно внушительны, хотя взлет Соколова более вертикален, чем солидный поступательный подъем Юсупова.

Юсупов упорен, фундаментален, менее импульсивен, чем Соколов. Зато Соколов, «заступив» в двух попытках, в третьей может улететь за рекордный флажок. Так было в зональном турнире, так было в межзональном, так, в конце концов, произошло и в матче с Юсуповым. В силу целого ряда объективных причин я не смог присутствовать на матче с самого начала, и когда в первых трех партиях Юсупов выиграл две, и обе во французской защите, Зерчанинов, который в эти дни успел «смотаться» и в Ленинград и в Ригу, атаковал меня:

«Выезжай! Можешь не успеть!»

Но мне почему-то казалось, что я успею. Я был убежден, что Соколов не «посыпался», что досрочно матч не кончится, что все впереди. И действительно, в пятой партии (тоже французской) Соколов уже давил и хотя партию не выиграл, но, видимо, кое в чем Юсупова поколебал. И в седьмой партии Артур уклонился от французской, предпочтя «испанку», и проиграл. Очковый перевес стал нормальным для такого матча — 4:3, а впереди еще половина дистанции. Тут я уже собрался ехать, но оргкомитет попросил меня повременить с приездом ввиду определенных трудностей с гостиницей, связанных с проведением масштабной дискуссии с представителями американской общественности. Это, кстати, привело к тому, что и участники матча провели несколько партий в Юрмале, что, в общем-то говоря, их не расстроило и не привело к разногласиям между ними. Я подчеркиваю это обстоятельство, желая обратить внимание на нормальность взаимоотношений между двумя соперниками. Конфликты между ними были, но они решались исключительно за шахматной доской.

В «юрмальском» периоде матча у главных шахматистов был «лондонский» период и «ленинградский», у претендентов — «рижский» и «юрмальский») Юсупов выиграл еще одну партию, и когда я наконец приехал, он вел в счете — 6:4.

Но прежде о другом. Не могу не сказать об идеальной организации рижского матча. Четкость, корректность, обяза-тельность, вежливость, исполнительность. какие еще есть слова, характеризующие организаторов матча? Все самые лучшие! Бюллетени, спецбланки, таблицы, газеты, телефоны, билеты — все было. Обстановка в Доме офицеров своей мягкостью, теплотой и спокойствием напоминала мне далекое время детства, когда я впервые попал на чемпионат СССР (не помню уж какой) в Москве в Центральном доме культуры железнодорожников (у трех вокзалов). Народу много, но не битком, интеллигентного вида дяди и много лобастых подростков, чувство единения, принадлежности к чему-то святому и таинственному, доступному только присутствующим. Общительность, отсутствие подозрительности и враждебности, полное равноправие вне зависимости от возраста и профессии. Аргумент в спорах один: «Ходи! Предлагай вариант! Убедил!»

В Риге я снова ощутил этот непередаваемый аромат шахматных взаимоотношений, так непохожий на едкую, с примесью порохового дыма, атмосферу единоборств последних десяти-пятнадцати лет.

В один день со мной приехал прямо с международного турнира гроссмейстер Лев Псахис.

— Вы сначала сюда, а потом в Ленинград? — спросил я его.

— Я туда вообще не поеду,— ответил Псахис.— У меня нет никакого желания унижаться перед кем бы то ни было в поисках билета. И потом, там страшная битва, и шахматная доска, как верхушка айсберга, далеко не отражает всех деталей и нюансов этой битвы, а здесь играют в шахматы.

Псахис так воспринимал поединок в Риге. Я с ним согласен. Здесь шла игра. На самом высоком уровне (среди «остального», как сказал в свое время Юсупов, шахматного мира). Здесь выигрывали и проигрывали. Здесь проигрыш не означал конец жизни, а выигрыш не становился единственной целью жизни. Здесь шла игра, игра как одна из сторон этой сложной и неоднозначной жизни, в которой помимо игры есть еще и заботы, и радости обыденного и духовного бытия, и непредсказуемые катаклизмы, и трагедии. Здесь шла игра. В Ленинграде шло настоящее сражение. Пересвет бился с Челубеем. Армии выжидали. В штабах происходили смещения.  В маленьком пресс-центре рижского матча были установлены две демонстрационные доски — одна для Юсупова и Соколова, вторая — для Каспарова и Карпова. Даю слово, мне иногда казалось, что вторая доска как-то больше и фигуры на ней не деревянные, а живые, озлобленные, кусающиеся.

Итак, одиннадцатая партия рижского матча, в которой Юсупов играл черными, началась при счете 6:4 в его пользу. Честно говоря, в этот момент мне уже казалось, что я приехал досмотреть концовку состязания и поздравить Артура. В этом были уверены почти все заинтересованные и незаинтересованные лица.

— Обратите внимание,— сказал мне Псахис после десятого хода,— в том, как сидит за столиком Андрей, есть какая-то обреченность. И партию Артур здорово поставил.

Псахис тоже был уверен в окончательном итоге матча. Не уверен был только один человек, в позе которого проглядывала обреченность даже в тот момент, когда Юсупов отложил партию по чистой инерции, потому что сомнений в ее исходе уже не было ни у кого. Соколов в этой партии пошел на свою последнюю попытку и попал в планку (как говорят прыгуны в длину), и толкнулся здорово, и пролетел одним махом через всю пропасть этой безнадежной ситуации. По мнению Марка Дворецкого, тренера Юсупова, Артур в одиннадцатой партии в здоровой позиции вдруг сделал три непостижимо слабых хода подряд, в результате которых попал под мощную атаку, защищался точнейшим образом и «дожил» до доигрывания, хотя на его месте другой «погиб» бы значительно раньше. Почему так произошло? Почему, по-прежнему ведя в счете, Юсупов проиграл и двенадцатую и тринадцатую партии? Самый простой и безусловно верный ответ: это его Соколов заставил проиграть. Но не слишком ли он прост, этот ответ, при всей своей верности? Видимо, настоящая разгадка скрывается в каких-то глубоких карманах сознания, подсознания, особенностей характеров, отношений к жизни, самооценок. И наверное, что-то еще, уж совсем не материальное.

Гроссмейстер Юрий Разуваев спустя несколько дней после окончания матча сказал мне: «Думаю, что не только Артур, но и любой крепкий гроссмейстер в состоянии был довести свое преимущество в два очка до победы. И то, что Артуру это не удалось, говорит не только о силе Андрея, но и о какой-то особой роли, которая уготована ему в истории шахмат».

…После того как Андрей Соколов выиграл матч, недели через три, уже в Москве, я спросил Артура, тяжело ли он перенес драму последних четырех партий. Он, как мне показалось, был откровенен:

— К своему удивлению, даже легче, чем можно было предполагать. Не подумайте, что я умаляю победу Андрея. Он победил заслуженно и закономерно, но у меня, как ни странно, даже наступило психологическое облегчение. И до матча и во время матча я иногда спрашивал сам себя: а смогу ли одолеть своего следующего противника, если выиграю у Соколова? И подсознательно сам себе отвечал: с любым противником смогу сыграть достойно, но с целой командой противников — вряд ли.

А задавал ли себе подобный вопрос Андрей? Не знаю… Он не мой по жребию.

— Юра! — сказал я моему другу Зерчанинову.— «Орел» выиграл. Твоя взяла. Раскрути Андрея, как можешь.

Ю. 3. Судьба обоих матчей решалась в один и тот же день, в один и тот же час. Третьего октября в начале одиннадцатого и Каспаров и Соколов продолжали сидеть за своими столиками. Безошибочный ход в отложенной позиции сулил каждому победу не только в очередной партии. Наконец, записав свой секретный ход, каждый из них приподнялся (слышу, как в Ленинграде и Риге одновременно отодвигаются стулья), и Соколов, остановив часы, быстрыми шагами ушел со сцены, а Каспаров кнопку часов не нажал и вновь углубился в расчеты.

У Соколова задача была попроще — не растерять очевидное преимущество. В безнадежной, казалось бы, матчевой ситуации он вдохновился примером Карпова и повторял в этот вечер его тройной успех.

А самого Карпова, как известно, даже три победы подряд не выручили. И дело не только в том, что Каспаров после этого отказался от злополучной защиты Грюнфельда и избрал ту единственно разумную тактику, которая и дала ему победу. Я был убежден, что Карпов надломился еще в предыдущем матче и может выиграть у Каспарова ту или иную партию, но возвратить корону уже не в силах. В декабре восемьдесят пятого года я увидел в магазине сувениров на улице Горького бюст чемпиона мира Анатолия Карпова, который должен был поступить в продажу накануне матча в зале Чайковского, но на прилавке он появился, когда чемпионом мира уже сделался Гарри Каспаров.

Перепроверив свои расчеты, Каспаров вновь склонился над бланком и жирно обвел каждую букву и каждую цифру записанного хода: Ке5 — b7. В тот же миг Аннет Кин, жена английского гроссмейстера Раймонда Кина, продолжавшая сидеть в опустевшем зале, устремилась к выходу.

В специальной комнате, отведенной телевидению, Суэтин успел прокомментировать для Москвы отложенную двадцать вторую партию — умело, как и требовалось от него, избежал излишних эмоций и категоричных оценок, сказав, что хотя у чемпиона лишняя пешка, но, как известно, в ладейном эндшпиле лишняя пешка победы не гарантирует и сделать более определенные выводы позволит лишь долгий ночной анализ. А перед камерой на фоне замысловатого шахматного пейзажа, специально выполненного художником, уже сидел гроссмейстер Кин, готовясь сообщить осиротевшим соотечественникам, что нового у вчерашних лондонцев. В комнату вбежала Аннет и взволнованно сообщила мужу, что Каспаров передумал и изменил записанный ход. С этого Кин и начал, а в оценке отложенной позиции был даже более осторожен, чем Суэтин.

Да и в пресс-центре ни один из гроссмейстеров не увидел той удивительной комбинации, которая следовала после хода конем на b7. Каспаров скажет потом, что его постигло озарение. Кто брал в расчет этот ход? Бронштейн, например, убедительно показывал, как Карпов может сделать ничью! Самым проницательным оказался Александр Рошаль. «Пахнет жареным»,— говорил он.

И в ночном кафе гостиницы «Ленинград», к которой пристроен концертный зал, я увидел на столиках отложенную позицию. К нашей телевизионной компании подошел очень вежливый молодой турист и, старательно выговаривая русские слова, спросил Суэтина, а что будет, если Каспаров сходит конем на b7?

Просидев всю ночь над позицией, Суэтин увидел, к чему ведет этот ход. И не он один увидел под утро, что у Каспарова есть выигрыш.

Удивительно другое — утром мастера и гроссмейстеры, комментируя для своих газет двадцать вторую партию, при оценке отложенной позиции ограничились туманными фразами. Один писал, что у белых лишняя пешка, зато у черных — активные возможности. Другой утверждал, что реализация этой пешки затруднена и нас ждет интересный эндшпиль. Третий советовал принять во внимание, что ограниченность оставшегося на доске материала и активные позиции черных фигур оставляют Карпову определенные шансы на ничью.

Откровеннее других выглядел Тайманов, который писал в «Ленинградской правде», что все «в значительной степени зависит от записанного секретного хода чемпиона мира». Но тоже, увы, оговаривался: «в значительной степени».

Уличать своих коллег в трусливости я не спешу. Многие из них наверняка стремились поделиться с читателями результатами своего ночного анализа, но в редакциях газет (как, впрочем, и на телевидении) почему-то держалось мнение, что в рассказе об этом матче желательны уклончивые, ничего не говорящие оценки. А один журналист получил втык только за то, что проявил наблюдательность и заметил: стоило, дескать, Карпову надеть новый черный костюм, и он сразу выиграл три партии. Не случайно на заключительной пресс-конференции чемпион мира скажет, что, когда он нарушал свое правило не читать газетных отчетов, у него сразу портилось настроение.

Но воздадим должное «Ленинградской правде». Стремясь поддержать престиж своего маститого обозревателя, редакция сочла нужным дать такой комментарий к его рассказу об этой партии: «Теперь — о маленьком секрете. Когда вчера М. Тайманов уезжал из нашей редакции в концертный зал гостиницы «Ленинград», он сказал: «Если Каспаров записал свой секретный ход — Кb7, то выиграет при доигрывании, ибо именно этот шаг является определяющим в продвижении белых к победе. Иные же продолжения выигрыша не сулят» Кстати, не только М. Тайманов, но и международный гроссмейстер И. Левитина в субботу днем нашла победный план».

А в пять часов вчерашние зрители пришли на доигрывание, и уже каждый знал этот выигрышный ход. Зал замер, когда Лотар Шмид, главный судья матча, начал вскрывать конверт. Каспаров дергался — ему казалось, что судья излишне медлителен. Каспаров спешил оправдать ожидания зрителей. А Карпов сидел с бесстрастным лицом, но когда Лотар Шмид развернул бланк, шея Карпова удлинилась и, склонив голову, он попытался как бы невзначай заглянуть в бланк.

— Стоп! — скомандовал режиссер.

И все трое — любопытствующий Карпов, возбужденный Каспаров и педантичный Шмид, образцово хранящий секретный ход шахматного коня,— замерли на мониторе телеавтобуса. Да, в тот вечер Эрнест Серебрянников и Кирилл Набутов, телевизионные короли матча, помогли мне еще раз увидеть — и во всех подробностях — эту «секретную» сцену.

В тот субботний день выиграл свою отложенную партию и Соколов и повел в матче со счетом 7:6. Ему оставалось лишь сделать ничью в последней партии, и он ее сделал. Отлично провел эту партию — не дал Юсупову ни одного шанса на победу и уже в выигрышной позиции предложил ничью. По мнению тренера Юркова, четырнадцатая партия — лучшая в этом матче у Соколова.

Я, помню, тогда подумывал, не могу ли зацепиться за цифру 14? Каспаров, прежде чем стать тринадцатым чемпионом мира, не уставал говорить, что это его счастливая цифра. Следующий чемпион будет четырнадцатым. Но в своих немногочисленных интервью цифровой темы Соколов не касался. На всякий случай спросил у Юркова, кем был Андрей в 14 лет? Обычным мальчиком, как выяснилось, который учился играть в настоящие шахматы. Он одногодок Каспарова, на месяц старше его. Но шел вперед как шахматист значительно медленнее. Юрков утверждает, что основу игры Соколова не понимает никто. Ну, а как понять все же, что он за человек? Я поехал в МИФИ — в тот день, уже после матча с Юсуповым, Соколов встречался с шахматистами института.

Коротко, не впадая в эмоции, он рассказал, где играл и что выиграл. Ответил на все вопросы, но как-то нехотя, словно ему внушили, что, уклоняясь от ответов, оставит о себе дурное впечатление, а это никуда не годится. Несколько приоткрылся лишь в двух ответах.

— Марки не собираю. Историю не изучаю,— сказал Соколов, когда его спросили об увлечениях.

Дал понять, что просит не подгонять его под эталоны Карпова и Каспарова.

А на прямой вопрос, как он расценивает свои шансы в матче с Карповым, Соколов ответил, что Каспаров не прав, говоря, что он, дескать, не осознает, с кем ему предстоит играть.

— Я прекрасно представляю, с кем буду играть. Я дважды встречался с Карповым: белыми выиграл, черными сыграл вничью.

Да, мнение Каспарова было известно — он полагал, что в очередном матче встретится не с Соколовым, а снова с Карповым.

Тем временем в Москве распространялась, обретая волнующие подробности, история о белом коне, который будто бы ждал Каспарова у трапа самолета, когда он возвратился из Ленинграда домой, в Баку. И будто бы Гарик, знавший лишь коней шахматных, не спасовал — лихо оседлал и живого коня. Коля, шофер Каспарова, правда, клянется, что из аэропорта вез Гарика на машине. Но, с другой стороны,
разве не мог тот белый конь b7 материализоваться? В наш век и не такое случается.

А. А. В одно ноябрьское утро 1986 года телефон мой перегрелся от бесконечного количества нужных и ненужных звонков. Я уже снимал трубку выборочно. Вообще за многие годы я развил в себе способность по характеру телефонного звонка, по его настырности или неожиданности, по времени суток, в которое этот звонок раздается, с большой долей угадывания определять «автора» звонка. Это позволяет мне в иные дни из двадцати, скажем, звонков снимать трубку на третьем, двенадцатом и, допустим, восемнадцатом, а остальные пропускать за ненадобностью. В то утро к тому самому звонку я уже немножко озверел, поколебавшись, снял трубку и закричал в нее раздраженным и почти не своим голосом: «Да-аа!»

— Здравствуйте… Я еще ничего вам не сказал, а вы уже вышли из себя…

Я узнал этот голос.

— Извините. Слушаю вас.

— Это ваш прототип звонит.

— Я слушаю вас, Константин Леонидович.

— Зачем так официально? Можно проще— Большеголовый. Меня с вашей легкой руки все друзья уже так и величают. Прилепилось… Ха-ха… Вам Зерчанинов успел рассказать о моем прыгскокинге?

— Так, чуть-чуть… Но я, честно говоря, мало что понял.

— Могу себе это представить, особенно если учесть, что вы по-прежнему относитесь ко мне с недоверием в отличие от вашего друга. Завтра часов в шесть он будет у меня в студии .

(* Позвонил Аршак Артемьевич и сказал, что хотел бы подарить мне замечательного котенка по имени Пенелопа, а попросту Лопа. Когда мы с дочерью поехали за Лопой, он пригласил меня на прыгскокинг и дал адрес. (Ю. 3.)

Может, присоединитесь?

— В студии?!

— Пока звучит слишком шикарно… Но мы оккупировали симпатичный подвальчик в районе Покровских ворот и там собираемся. Приходите, и у вас возникнет определенная ясность, тем более что все мы возлагаем на вас некоторые надежды. Но об этом при встрече, если вы соизволите.

Я пообещал быть. Он поблагодарил меня и повесил трубку.

Мы не без труда разыскали чугунные ворота и оказались в запущенном дворике, в конце которого стоял, впрочем не стоял, а неизвестно как еще держался, старинный трехэтажный дом, явно приготовленный к сносу. Окна — без стекол, дверной проем зиял чернотой — наверняка дверь была добротной, со старинными, может быть медными, ручками и сегодня, видимо, украшала квартиру какого-нибудь «упакованного» любителя старины. Несколько ступенек вниз в полной тьме, и мы оказались перед совсем непрезентабельной, а потому уцелевшей дверкой. Я зажег спичку. На дверке ножом было вырезано «Прыг-скок». Зерчанинов толкнул дверь, и мы оказались в сыром, освещенном несколькими голыми лампочками, небольшом коридорчике. Зерчанинов хмыкнул и многозначительно поглядел на меня. Я пожал плечами. Коридорчик свернул направо, и тут нам навстречу буквально выпрыгнул Большеголовый.

— Пришли! Пришли! — затараторил он.— Несказанно вам признателен! Несказанно!.. Прошу вас!..

И он втащил нас в помещение метров двадцати пяти с НИЗКИМ ПОТОЛКОМ.

— Пришли мои создатели! Пришли! — продолжал ёрничать Большеголовый.

В подвале находилось человек десять-двенадцать разнополых и разновозрастных субъектов. Некоторые из них были мне знакомы по тому мистическому посещению индийского ресторана. Одни стояли, подпирая сырые облупившиеся стены, другие сидели на двух обшарпанных лавках. Мы поздоровались. Нам церемонно поклонились.

— Эта ваша студия? — спросил я.

— Чем богаты,— сказал Большеголовый.— Понимаете? Мы предложили райисполкому отреставрировать этот симпатичный домишко своими силами при одном условии — весь подвал наш. Они не против этого, но подвал без соответствующего решения нам отдать не могут. Мы должны непременно объяснить цели и задачи нашей студии. Когда я стал объяснять им идею прыгскокинга, они решили, что я тронулся умом. А одна исполкомовская дама заявила, что нам этот подвал нужен для того, чтобы колоться, распутничать и разъезжать на мотоциклах. В общем, борьба продолжается, а мы пока в этом подвале — «нелегалы».

— Неформалы,— сказал Зерчанинов.

— Ненормалы,— добавил интеллигентного вида парень, похожий на молодого Эйнштейна…

— Ну да ладно,— заключил Большеголовый,— не будем терять времени. Садитесь, и мы покажем вам несколько колен прыгскокинга.

Среди прочих я обратил внимание на смуглого мужчину азиатского типа, который особо почтительно поклонился Зерчанинову.

— Это Аршак Артемьевич,— сказал мне Юра.— Я тебе говорил, что он похож на Кампоманеса.

Аршак Артемьевич уселся посреди одной из двух лавок, скрестил руки на груди, и лицо его приняло бесстрастное выражение. По бокам заняли места двое бритоголовых.

— Апелляционное жюри,— шепнул Большеголовый.— Кампа, Полкампа и Четвертькампа… Ничего?

— А в чем все-таки суть? — спросил я.

— Прыгскокинг — зто импровизация в рифму с ограничением во времени.

— Буриме, что ли?

— Не совсем… Прыг-скок, прыг-скок — обвалился потолок. Идея эта, судя по всему, очень древняя. Работая в одной археологической экспедиции в Средней Азии, Аршак Артемьевич наткнулся на каменную плиту с какими-то письменами. Надо знать Аршака Артемьевича — он восемь лет бился над расшифровкой и в конце концов представил свой вариант, согласно которому письмена на плите являются не чем иным, как неизвестной до сих пор древней легендой о некой игре «кли-кла», распространенной, видимо, в незапамятные времена в цивилизации, существовавшей на берегах древнего Каспия. Но поскольку «кли-кла» не вызывает у современников никаких ассоциаций и аналогов ни на каком другом языке не имеет, я предложил назвать эту игру «прыг-скок» или еще современнее — «прыгскокинг», тем более что это соответствует смыслу.

— Какому же смыслу? — опять спросил я.

— Дело вот в чем,— продолжал Большеголовый.— Играют двое. Прежде чем перейти к интеллектуальному колену прыгскокинга, первый по жребию, как белый цвет в шахматах, демонстрирует сопернику некие физические упражнения, которые второй обязан повторить качественно и количественно: это или прыжки на одной ноге, или отжимания от пола, или ходьба на руках. В общем, что-то такое. Если противник не может выполнить предложенный ему вариант, ему сразу засчитывается поражение. Если же выполняет, то игра вступает в интеллектуальное колено. Такой турнир может состоять из десяти поединков, из двадцати четырех, из сорока восьми… По взаимной догово-ренности. Или до шести побед при неограниченном числе поединков.

При этих словах Большеголовый хитро и многозначительно взглянул на Зерчанинова.

— И тогда Кампа может закрыть турнир без выявления победителя? — спросил мой друг и засмеялся.

— Исключительно вы проницательный человек,— ответил Большеголовый и продолжал: — Но каждый поединок ограничен во времени. Мы в наших импровизациях используем шахматные часы. Дал вариант — нажал кнопку. Ответил — нажал кнопку. Древние при игре в «кли-кла» для ограничения времени применяли песочные часы. Дал вариант — перевернул часы. Ответил — перевернул часы. Да вы все сейчас поймете.

К этому времени в центре комнаты уселись прямо на полу в позе «лотос» двое — «борец», знакомый мне по «Джалтарангу», и интеллигент, похожий на молодого Эйнштейна.

— Работает дворником в этой округе,— шепнул Большеголовый, указав на «Эйнштейна».— У него сегодня «белые». Он начинает.

Дворник поднялся с пола, поклонился в нашу сторону, отвесил церемонный поклон Кампе и начал подпрыгивать на левой ноге.

— Классический левосторонний вариант,— пояснил Большеголовый.

Подпрыгнув сорок восемь раз, дворник снова поклонился Кампе и сел в позу «лотос». Встал «борец».

— Теперь он обязан тоже подпрыгнуть сорок восемь раз и тоже на левой ноге,— сказал Большеголовый.

— А почему сорок восемь?

— Это произвольно. Столько, сколько предложат «белые».

— А если сто?

— Сколько угодно. Но надо учитывать уровень подготовки соперника. А вдруг, в случае перемены цветов, он предложит вам сто двадцать, а вы в предыдущем поединке выбрали свой максимум. Здесь свои тактические хитрости. Можно, конечно, вести поединки, уповая прежде всего на физические кондиции, но практика показывает, что физические перегрузки могут отрицательно сказаться в интеллектуальном колене. Надо варьировать и сочетать.

Тем временем «борец» пропрыгал на левой ноге сорок восемь раз, тоже поклонился Кампе и тоже сел в позу «лотос». Мне показалось, что эта процедура далась ему тяжелее, чем дворнику. Кампа поставил между ними шахматные часы и пустил их. Пошло время дворника. Дворник бросил несколько испытующих взглядов на «борца», сделал глубокий вдох и произнес четко и холодно:

— Где-то кого-то куда-то боднула корова.

После этого он перевел часы, выдохнул и закрыл глаза. Мой друг Зерчанинов сделал очень серьезное лицо. Большеголовый зашептал:

— Он может выбрать несколько продолжений: одно по линии «А-А». Тогда он избирает защитный вариант. Игра будет развиваться по типу «А-А-А-А» — бесконечное нагнетание поиска одной рифмы, в данном случае на слово «корова»… Ну, скажем, так: «Где-то кого-то куда-то боднула корова, кто-то ответил корове с улыбкой: здорово! Но на кого-то взглянула корова сурово, словно на пьяницу-мужа доярка Петрова…» Но тогда все пойдет сюжетно тягуче, и шансов больше у белых, так как, задавая первую рифму, они наверняка провели не одну бессонную ночь за домашним анализом. Либо он может избрать контратакующее продолжение по типу «А-Б». И тогда возможно «А-Б-Б-А»… Разуме-ется, в каждом ходе, каждом ответе оценивается не только рифма, но и содержание, остроумие, парадоксальная идея, аллюзии и ассоциаци.. Вот сейчас «черные» обдумывают наиболее приемлемый для себя план.

«Борец» все это время покачивался взадвперед, сидя в позе «лотос», бросал короткие взгляды на дворника, беззвучно шевелил губами и часто дышал.

— Что ждет победителя матча, а что — побежденного?— поинтересовался Зерчанинов.

— В зависимости от принятых соперниками условий, утвержденных апелляционным жюри. Прошлый матч проиграл дворник и попал на целый месяц в «рабство».

— Как в рабство? — спросил я.

— Просто. Стоял в очереди за продуктами, забирал ребенка победителя из садика, сшил победителю брюки. Дворник, между прочим, прекрасно шьет. А вообще условия могут быть любыми. Кстати, в прыгскокинг можно играть всюду — и в семье, и на предприятиях, и по Центральному телевидению. Это вызовет колоссальный интерес. Я убежден.

В этот момент «борец» перестал качаться, улыбнулся и произнес многозначительно: «Моцарт в тот вечер бездумно играл на свирели…» После этого он перевел часы и обвел всех торжествующим взглядом.

— Колоссально! — зашептал Большеголовый.— Это ловушка! Если дворник примет вариант «А-Б-А-Б», то наверняка нарвется в четвертой строчке на «Сальери»! Понимаете? Свирели — Сальери! Изящно, неожиданно! И тогда дворник суммарно проиграет дебют! Колоссально!

Для дворника ответ борца оказался действительно неожиданным. Во всяком случае, он вздрогнул и выразительно посмотрел на соперника: уж не ослышался ли я?

Что касается меня, то я поймал себя на том, что уже не только сопереживаю в этом странном поединке, но и включился в перебор вариантов. В самом деле, если дворник разгадает ловушку борца и набредет в раздумье на «Сальери», то он может свернуть на вариант «А-Б-Б-А» и снова заставить «борца» пассивно защищаться, пытаясь избавиться от назойливой «коровы». Ну, скажем, на реплику «борца» «Моцарт в тот вечер бездумно играл на свирели» он убийственно предвосхищает: «и тосковал в ожидании друга Сальери.» Этим дворник поставит «борца» перед сложной задачей изящно завершить дебютную перепалку в неудобном для себя режиме. Во всяком случае, инициатива твердо будет на стороне дворника.

Большеголовый наклонился ко мне:

— Если он найдет «Сальери», то обязательно наденет Маску Унижения.

— А это еще что такое?

— Понимаете ли, в прыгскокинге запрещено выражать словами или внешним видом неуважение к противнику, пренебрежение, недоброжелательность. Эмоции отражают маски. В случае проигрыша надевается Маска Побежденного, в случае победы — Маска Победителя… Если кто-то предлагает мир, он надевает Маску Миротворца. При этом если противник отказывается от ничьей, то он обязуется непременно победить в данном поединке. В ином случае ему присуждается поражение досрочно и он попадает в рабство. Есть еще и Маска Унижения. Надевая Маску Унижения, соперник как бы заявляет о своей обязательной победе в этом поединке, и если он побеждает, то становится победителем всего матча. Если нет, то проигрывает весь матч, расплачиваясь таким образом за неоправданное унижение своего противника. Здесь все логично и корректно. Но, по-моему, дворник не найдет «Сальери».

А дворник сидел и думал. Он ерошил правой рукой свою шевелюру, будто стимулировал мозговую деятельность, и взгляд его был уставлен в пространство, в какую-то точку, которую мог видеть только он.

В подвале было тихо. Слышно было, как тикают шахматные часы. Зерчанинов что-то записывал в свой блокнот. Я полюбопытствовал и, к изумлению своему, увидел: в правом столбце рифмы на «свирели». Чего там только не было. «Ели (елки), ели (глаг.), Растрелли, пели, горели, зверели, прозрели» С «коровой» обстояло дело не так перспективно: «сурово», «здорово». И все.

— Без крова,— прошептал я ему на ухо.

(* На самом деле, когда Арканов спустя год писал эту главу, он позвонил мне и попросил придумать еще одну рифму на слово «корова». «Без крова»,— сказал я. «Молодец»,— сказал он. (Ю. 3.)

— Кто без крова? — не понял мой друг.

— Рифма на корову.

— Не мешай! — огрызнулся он, и мне стало весело, потому что я убедился еще раз, что Зерчанинов — натура увлекающаяся, и потому что представил себе, какие муки ожидают в ближайшее время его жену Клару и его дочь Машу.

Дворник думал минут пятнадцать. Потом вдруг на его лице мелькнула дурашливая улыбка, он запустил руку в мешок, лежавший рядом, вынул оттуда маску и отчеканил: «Может быть, в эту корову вселился Сальери?» После этого он перевел часы и надел на лицо совершенно идиотскую маску с высунутым языком. В подвале возникло оживление. Кампа предупредительно зашипел. «Борец» пошел пятнами. Было видно, что он не только не ожидал такого убийственного хода, но и был сражен наповал Маской Унижения.

— Готов,— тихо сказал Большеголовый.— Это реванш.

«Борец», конечно, понимал свою обреченность, но по инерции еще пытался что-то найти. Он раскачивался и раскачивался, и всякий раз, когда поднимал глаза на дворника, видел идиотскую маску с высунутым языком, и это его добивало. Вот уже Кампа подошел к соперникам и уставился на левый циферблат шахматных часов. Флажок «борца» завис в наивысшей точке горизонтального положения и рухнул. Большой палец правой руки Кампа показывал вниз. Большой палец его левой руки — вверх. Игроки и болельщики встали. «Борец» выглядел подавленным, а дворник о чем-то беседовал с Кампой, видимо уточняя условия предстоящего «рабства».

— Ну как? — спросил сияющий Большеголовый.— По-моему, это не слабее шахмат и уж точно — демократичнее.

— Все это, конечно, интересно, — сказал я. — Но какую роль в прыгскокинге вы отводите нам?

— Две позиции,— сказал Большеголовый.— Первая— рекламируйте прыгскокинг всеми средствами. Если мы выйдем на телевидение, наша игра распространится эпидемически. Мы создадим федерацию, и вы войдете в президиум.

— Президент — вы? — поинтересовался Зерчанинов.

— Нет. Я не честолюбив. Президентом станет Аршак Артемьевич Кампа, а я буду любоваться плодами своей активности со стороны. Вторая позиция проще: я хотел бы поставить некое действо под названием «Из жизни прыгскокеров». Надеюсь на вашу профессиональную помощь. В основу идеи ляжет та самая древняя легенда, которую расшифровал Аршак Артемьевич. Рассказываю…

— Не поздно ли? Может быть, в другой раз?

— Не настаиваю,— согласился Большеголовый.— Можно поступить проще. Я вышлю вам текст притчи, адаптированный мною.— Идет?

— Как скажете.

Мы попрощались с прыгскокерами, Большеголовый вывел нас к воротам.

— Константин Леонидович,— обратился я к нему.— Дело прошлое. С шахмат, как я вижу, вы всю свою горячность перенесли в прыгскокинг. Значит, очередной матч между Каспаровым и Карповым вас уже совсем не интересует?

Большеголовый ответил многозначительно:

— Любую идею можно возвести в абсолют, и тогда она становится всепожирающей. Люди превращаются в ее жертвы и перестают замечать, что в природе меняются времена года, что в мире происходят государственные перевороты, что ваш сын вдруг перестает вас понимать и так далее. В этот момент и нужно начать выращивать новую идею, чтобы люди забыли прежнюю и немного осмотрелись. Но как только и новая идея глобализируется, ее необходимо бросить. И далее со всеми остановками.

— И все-таки. Возвращаясь к шахматам… На чем основывался ваш фантастический, почти сбывшийся прогноз первого матча?

— Не почти, а целиком,— твердо сказал Большеголовый и добавил, обращаясь ко мне: — Но не поздно ли? Может быть, в другой раз?

…Зерчанинов разбудил меня в два часа ночи.

— Напомни, как там развивалась, чуть было не сказал, партия? Где-то зачем-то куда-то.

— Где-то кого-то куда-то боднула корова,— плохо соображая, произнес я в трубку.— Моцарт в тот вечер бездумно играл на свирели. Может быть, в эту корову вселился Сальери?.. А дальше «борец» просрочил время… Пока.

— Подожди1 Неужели он не мог найти ответ?

— Не знаю. Я сплю.

— А если так? Моцарт от ужаса краской покрылся багровой.

— Сам придумал?

— Машка сочинила! Классно, да? Они сейчас с Кларой играют, а я сужу!

Мой друг захохотал и повесил трубку.

Под утро мне приснился рогатый Сальери, который умолял выпить бокал отравленного молока багрового Моцарта…

Ю. 3. Матч-реванш завершился, но страсти утихли не сразу. Масла в огонь — уже в начале восемьдесят седьмого года — подлила публикация Игоря Акимова «Осень на Каменном острове» в «Студенческом меридиане». Автор — из окружения Карпова, да и сам Анатолий Карпов входит в редакционную коллегию этого журнала.

Акимов как бы приоткрыл мне дверь в «тайную лабораторию» Карпова. Несколько удивляет, правда, что в этом рассказе находишь лишь черную гладь Невы, а иных примет времени нет. Попробуй пойми, что матч-реванш проходил осенью 1986 года, когда уже начал ощутимо меняться нравственный климат нашего общества — обретали плоть понятия демократии, гласности, когда мы пережили уже трагедию Чернобыля. Не секрет, что лишь чисто коммерческие соображения побудили участников избрать для первых двенадцати партий Лондон, но, как известно, Каспаров поспешил отказаться в пользу жертв Чернобыля от своей доли призового фонда, и к его заявлению присоединился и Карпов. Но и об этом ни слова в «Осени»

Я слышал мнения, что на страницах «Студенческого меридиана» шахматный матч походит на жестокую драку: «…белые нависли над нею (цепью черных пешек.— Ю. 3.) двумя кулаками…», «…иначе не стоило затевать эту драку с реваншем», «Ведь если завтра белыми он меня прибьет…», «Это была фирменная карповская партия: с первых же ходов зажал соперника, расчленил и задавил…», «Идея— прекрасна, но ее еще предстояло отполировать до блеска и только тогда выстрелить — чтоб наповал», «Ясное дело: если Каспаров бросает такой вызов, значит хороший каменюка припасен за пазухой», «…ведь для прежнего Карпова даже нынешний Каспаров был бы только мальчиком для битья…» И так далее и тому подобное.

Что же, это печально, но автор лишь фиксирует подлинную атмосферу матча. Если Фишер привнес в борьбу за шахматную корону излишнюю ожесточенность, то Карпов, трижды сходясь в кровопролитных матчах с Корчным, обрел такую закалку и такие навыки, что Каспарову не поздоровилось бы, не обеспечь он себя активной защитой, и не только сицилианской.

Но Фишер еще, как и его славные предшественники, не окружал себя многочисленными помощниками — такое понятие, как «команда», в практике борьбы за звание чемпиона мира возникло лишь в середине 70-х годов. Однако я бы предпочел эту шахматную команду называть «свитой» — на средневековый манер. Это — оруженосцы, люди зависимые, которым следует знать свое место, не гневить господина, когда его постигла неудача. Цитирую «Студенческий меридиан»: «Команда — сложный механизм, в нем каждая деталь, каждое зубчатое колесико должно быть пригнано точно и мягко, должно работать четко. И вот вдруг выяснилось, что это не просто специалисты, не просто исполнители определенных амплуа — это еще и люди. У каждого была своя жизнь, свои честолюбивые планы, связанные с надеждами на успех Карпова, свой характер… Пока дела шли не то чтобы плохо, но, скажем так, оставляли шансы на успех, они были повернуты к коллективу своей функциональной стороной. Каждый в меру своих сил и добросовестности делал порученное ему дело, не мешал другим и даже к соседу через забор не заглядывал: специфическая этика любой шахматной команды. Но стоило ситуации обостриться, а вероятность победы в матче из проблематичной стала весьма сомнительной, стоило этому грузу навалиться на души окружавших Карпова людей — и некоторые не выдержали даже первого нажима…»

Обострившаяся ситуация — это поражение Карпова в четырнадцатой партии, о которой я уже упоминал. А ближе к концу матча после трех побед подряд, когда Карпову удалось вдруг сравнять счет, он взял, казалось бы, необъяснимый тайм-аут. Но объяснение находится — и у Карпова, и у Каспарова: в «командных тайнах» матча эти объяснения.

Сначала вновь процитирую «Студенческий меридиан»: «Без четверти двенадцать ко мне зашел Игорь Зайцев:

— Пошли будить Толю.

— Зачем? Пусть отсыпается.

— В двенадцать контрольное время, и если мы берем тайм-аут, должны успеть позвонить.

— Какой еще тайм-аут?

— Идем-идем. Сам увидишь.

Карпов проснулся не в духе. Голова была тяжелой.

— Который час? — Ему сказали.— Ну, что будем делать, братцы?

В спальню вошли двое руководителей команды. Никогда в это время не приходили, а тут пришли. Все всё понимали, все всё знали заранее — кроме меня, новичка в этом деле.

— Что у тебя, Игорь Аркадьич? Как варианты?

— Ничего утешительного,— сказал Зайцев.— Ребята не готовы разговаривать с тобой. Никто.

Как же так?

— Ну, вчера, пока от Каспарова не позвонили, что он сдается,— какая была работа. Ждали доигрывания. А за вечер не успели.

Карпов задумался.

— Что посоветуешь? — спросил он меня.

— Играть

— Так ведь у меня черные, и в них есть несколько проколов, и Каспаров знает о них не хуже, чем я.

— Ну и что? Сыграй любой железобетон! Ведь у него руки будут дрожать, а уж ловить тебя в таком состоянии ему даже в голову не придет.

Карпов опять взглянул на Зайцева.

— Сам решай,— сказал тот.— Твои вопросы мы не успеем закрыть, это уж точно. Конечно, риск есть… Но тебе видней.

— Да какие тут могут быть колебания? — изумился представитель ЦСКА.— Надо давить! Бить и бить, пока удары проходят.

— Ну уж на Анатолия Евгеньевича-то не давите,— вступился второй.— Вы же слышите: положение сложное, как играть — неясно. Я считаю, что только Анатолий Евгеньевич может сам решить, играть ему сегодня или нет.

И через пять минут он пошел звонить судьям, что Карпов берет тайм-аут».

А теперь обратимся к книге Каспарова «Два матча». Вот что он пишет:

«Перед 20-й партией Карпов взял последний тайм-аут. Ясно, что своим решением Карпов дал мне время «зализать раны», подрастерял психологическую инициативу. Зачем он это сделал? Потом Карпов объяснял, что у него возникли проблемы в дебюте, и, может быть, удовлетворил этим объяснением людей, далеких от шахмат. Впервые Карпов получил шанс на успешное окончание матча. Правда, он утверждал, что все время не сомневался в успехе. Что ж, уточню, впервые для меня стала реальной угроза поражения — дело не в счете, а в психологическом состоянии. И вряд ли Карпов этого не понимал. Может быть, и ему было трудно совладать с собой? Во всяком случае, для решения взять тайм-аут у него должны были быть очень веские причины.

И еще об одном моменте, вызвавшем кривотолки,— о переменах в моей тренерской группе. Ее покинули Г. Тимощенко и Е. Владимиров. Но если уход Тимощенко был плановым (о своем решении новосибирский гроссмейстер сообщил еще до начала матча, и по взаимной договоренности он уехал после возвращения из Лондона), то в наших отношениях с Владимировым возник серьезный конфликт после 18-й партии. Мне показалось странным его поведение — переписывание анализов применяемых в матче дебютов. Я не могу ничего утверждать, у меня нет оснований обвинять, но я и не мог по-прежнему доверять Владимирову. Мы расстались как раз за день до того, как поступило сообщение о тайм-ауте Карпова».

И в который раз я вспомнил рассказ Суэтина о страданиях добросовестного Роберта Бирна, который за ночь нашел Фишеру верный выигрыш в его отложенной партии с Петросяном, а самоуверенный Фишер предпочел лишний час поспать и сказал своему секунданту, что обязательно поинтересуется его анализом, но после доигрывания — на теннис-ном корте…

Игорь Акимов утверждает, что Карпов не побоялся после блистательного Фишера выйти на авансцену таким, как есть. Не изображал ни простачка, ни интеллектуала. А «рекламно-обаятельный» Каспаров, дескать, лепит образ «простодушного демократа и рубахи-парня, такого же, как мы, простого и понятного, которого единственно что от нас отличает — это божий дар лихо играть в шахматы, лучше всех играть в шахматы — даже лучше Карпова». Я бы не взялся — из уважения к личности и чемпиона и экс-чемпиона — делать подобного рода выкладки: кто из них обаятельнее, а кто-интеллектуальнее. А Каспаров, на мой взгляд, обрел популярность независимостью суждений и взглядов, и отнюдь не только шахматных! Ему повезло, конечно,— «попал» в свое время. И я не уверен, что Каспаров лишь «заполучил сердца своего поколения». Автор «Осени на Каменном острове» принадлежит к поколению Таля и не скрывает, что когда-то Таль был частью его жизни, а сегодня ему грустно видеть «этого усталого и, по всем признакам, опустошенного человека, привычно играющего великого Таля…» Что ж, не один такой отшатнулся от Таля, когда тот пыпал» из своего времени. Но разве опустошен человек, который, как бы ни складывалась его жизнь, остается самим собой, и, если на то пошло, в этом его величие. И не «игру» Таля я вижу, а лишь игру вокруг Таля. А поколение Таля (отшатнувшиеся не в счет) и поколение Каспарова сегодня находят общий язык.

И наконец, автор «Осени » удостоверяет, что в матч-реванше Карпов внушал себе, что, как только дело дойдет до настоящей, непредсказуемой игры, «по справедливости в ней должен победить тот, кто играет лучше, а не тот, кто дольше обкатывал эту позицию дома». Но кто будет спорить, что самый непредсказуемый ход последовал в 22-й партии, когда Каспаров поставил коня на d7?

А. А. Обещанное письмо от Большеголового я получил незадолго до Нового года. Привожу его без всяких сокращений.

 

«Уважаемый Аркадий Михайлович!

Согласко нашей договореккости высылаю вам текст легенды или притчи (как Вам будет угодно), обнаруженный и добросовестно расшифрованный мудрейшим Аршаком Артемьевичем, в компетенткости которого сомневаться не приходится. Надеюсь, это Вас заинтересует и мы посотрудничаем. Искренне Ваш Константин Леонидович.

БОРЬБА ЗАЛИМАНИСТЫ ПРЕКРАСНОРЕЧИВОГО

С РАССУЛОМОМ БЕДНЫМ В КЛИ-КЛА, В РЕЗУЛЬТАТЕ КОТОРОЙ ЗАЛИМАНИСТА ПРЕКРАСНОРЕЧИВЫЙ

УСТУПИЛ СВОЙ ТРОН РАССУЛОМУ БЕДНОМУ, НО ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ ЛЕТ, ПОБЕДИВ ЕГО В КЛИ-КЛА,

ВЕРНУЛ СЕБЕ ЦАРСТВОВАНИЕ, ПОСРАМИВ

РАССУЛОМА БЕДНОГО И ЗАПРЕТИВ КЛИ-КЛА ПОД СТРАХОМ СМЕРТИ НА ВЕЧНЫЕ ВРЕМЕНА.

Был мудр, велик и прекрасен в своем владычестве Залиманиста. Речи его, указы и велекия ласкали слух любого дагемуранина, будь он жалким рабом или гордым верховодителем, добропорядочной матерью или презренной раздвижницей, торгующей природными прелестями своего тела, ядовитым монтекулом или свободнокрылым беркутом…

Слова, словно бриллиантовые птицы, слетали с его языка и превращались в прекрасноречивые стаи волшебных мыслей, поражавших суровостью логики и изяществом парадокса. За то и был он прозван дагемуранами Залиманистой Прекрасноречивым. Всякий приговор Залиманисты дагемуранин принимал со смирением и слезами благодарности-будь то смертная казнь или кошелек золотых крувишто в награду, ибо приговор Залиманисты был всегда справедливым и неопровержимым.

Всякий раз после цветения алимарисов объявлял Залиманиста двадцать четыре дня и двадцать четыре ночи Всеобщего Кли-Кла — поединка разума и красноречия. И в эти двадцать четыре дня и двадцать четыре ночи все дагемуране, богатые и обездоленные, умирающие и пышущие здоровьем, дети и седовласые аскиталы, собирались на площадях и в рощах, в селивингах и лачугах, под дождем и под палящим солнцем и состязались друг с другом в разуме и красноречии, отбирая сильнейшего из сильнейших, которому выпадала высочайшая честь на двадцать четвертый день состязаться в честном поединке с самим Залиманистой Прекрасноречивым. И победитель мог требовать от побежденного все, что могло прийти ему в голову, а побежденный обязан был исполнить все, что требовал от него победитель. А присуждали победу сами дагемуране, собравшиеся на площади в день заключительного поединка, и если большие пальцы их рук смотрели вверх, то это означало триумф победителя, и если большие пальцы их рук смотрели вниз, то это означало горе и унижение побежденного… (Ценя Ваше время, опускаю подробкое описакие Кли-Кла. Правила и условия приблизителько соответствуют тому, что вы виде-ли в нашей студии.— К. Л.).

Но кикогда ни одкому дагемуранину не удавалась победить Залиманисту Прекрасноречивого — либо истощался запас рифм, остроумия и логики, либо падала из верхнего сосуда песочкых часов в нижний сосуд последкяя песчинка, знаменуя Кокец Времени, и побежденный, надев Маску Горя, удалялся под свист и улюлюканье, а толпа восхваляла непобедимого Залиманисту.

Но вот одкажды после 8104-го цветения алимарисов среди дагемуран появился спустившийся с гор Рассулом, которого за его нищету сразу прозвали Бедным. И начал он состязаться с дагемуранами в Кли-Кла и стал побеждать одного за другим. И на двадцать четвертый декь представил верховодитель толпы Мелкумон Рассулома Бедкого Залиманисте Прекраскоречивому. И уже подала было зкак к качалу поединка волоокая Самбрикаль — жена Залиманисты, как неожиданко обратился Рассулом Бедный к повелителю. Он сказал:

— Да прости мне, великий Залиманиста, мою непомерную гордость, но чувствую я в себе разум могучий и краскоречие безмерное. И не одолеет меня смущение, и не затуманит мой ум робость от того, что я, Рассулом Бедный, имею честь сразиться с самим Залиманистой Прекрасноречивым и Непобедимым. Но тем слаще будет моя победа и тем дороже будет ее цена. Дай же верное слово повелите-нля, что выполнишь любое мое условие, если небо позволит сразить тебя в честном поединке.

Толпа загудела, возмущенная наглостью Рассулома Бедного, но Залиманиста встал и поднял руку. Он сказал:

— Мое достоинство не унизит твоя непомерная гордость, Рассулом Бедный. Твоя самоуверенность возвысит и мою победу над тобой. Я не ведаю, что ты собираешься потребовать от меня в случае успеха, но я хочу, чтобы риск, как свободнокрылый беркут в центре неба, повис над нами обоими. Даю верное слово повелителя, что выполню любое твое пожелание, сколь тяжким оно ни будет для меня. Но я хочу, чтобы ты знал: в случае твоего поражения твоя голова с могучим разумом украсит ограду моего дворца, а твое красноречие, коим ты надеялся победить меня, будет выбито на могильной плите, под которой найдет свое вечное пристанище твое бедное тело. Если ты не дрогнул, выслушав мои слова, то начнем, и я дам тебе дополнительный шанс, предоставив возможность озадачить меня первому.

Толпа взревела, приветствуя повелителя, и волоокая Самбрикаль дала знак к началу.

…Уже кончился двадцать четвертый день, и опустилась кад площадью двадцать четвертая ночь, аЗалиманиста Прекраскоречивый все не мог одолеть Рассулома Бедного. На любую самую парадоксальную строку Залиманисты, на самое сложное и изысканнейшее окончание Рассулом отвечал двойным парадоксом, приводившим в изумление толпу, и парировал такой неожиданной рифмой, что стоявшие у трона придворные поэты, наставники Залиманисты в поэтическом мастерстве, покрывались багровыми пятнами и чувствовали себя базарными зазывалами. При этом отвечал Рассулом мгновенно и к середине ночи уже имел в своем сосуде вдвое больше песка, чем оставалось в сосуде Залиманисты.

Уже исчерпали оба запасы философских эскапад и перевели борьбу в русло двусмысленных и ироничных вначале, а потом прямых и жестоких нападок друг на друга. Но и здесь Рассулом Бедный опережал Залиманисту, ибо знал о нем как о повелителе много правдивого и ложного, интимного и романтического, возвышенного и скабрезного, что всегда окружает имя любого повелителя. А Залиманиста знал о Рассуломе только то, что ан бедный. И к рассвету, когда запас песка в сосуде повелителя стал угрожающе мал, он решился на последний шаг. Он надел на себя Маску Отчаяния, а это озкачало, что он ограничивает поедикок трикадцатью вопросительными ударами, за время которых он обязуется угадать условия Рассулома Бедного в случае победы. Если же нет, то эти условия огласит Рассулом Бедкый, но уже в качестве победителя. Но, пойдя на это, Залиманиста сам себе поставил сети и с каждым следующим вопросительным ударом запутывался в них все больше и больше, ибо не мог даже предположить всю степень дерзостности претензий Рассулома Бедного, который получить мог ВСЕ, а рисковал лишь ничтожной песчинкой (каковою себя считал) этой безграничной пустыни жизни. И когда Залиманиста нанес тринадцатый вопросителькый удар и тут же получил ответ Рассулома Бедного: «Я НЕ СКАЖУ ТЕБЕ «ДА» И НА ЭТОТ ВОПРОС ТВОЙ, ВЛАДЫКА, ИБО СОЛГУ, НУ А ЛОЖЬ НЕ УКРАСИТ ПОБЕДУ»,— он устало опустился на трон.

Наступила тишина. Солнце вставало над площадью. И, сохраняя достоинство повелителя, Залиманиста Прекрасноречивый, улыбнувшись, сказал:

Требуй!

И победитель сказал:

— Царство! Трон! Волоокая Самбриналь!

Толпа ахкула. Залиманиста побледнел, но, взяв себя в руки, сказал спокойко:

— ты победил меня, Рассулом Бедный. Я выполню свое слово. Царство и трон твои. Но не забирай у меня Самбриналь.

И Рассулом сказал:

— Царство! Трон! Волоокая Самбриналь! Или считай, что ты победил, и сними с меня голову!

И тогда Залиманиста сказал.’

— Ты победил, Рассулом. Ты получаешь царство, трон и Самбриналь, а я удаляюсь в изгнание. Но я возвращусь, Рассулом, и Кли-Кла сведет нас в новом поединке. И если я одолею тебя, ты вернешь мне царство, трон и Самбриналь. Если же нет, голова моя украсит дворцовую ограду.

С этими слаоами Залиманиста сошел на площадь и исчез в толпе, которая в безумном экстазе уже приветствоваланового повелителя Рассулома, ставшего Прекрасноречивым.

Многократно после этого цвели алимарисы, и кикому не проигрывал в Кли-Кла ковый правитель дагемурак Рассулом Прекраснаречивый, но последних слов, сказанкых Залиманистай, забыть не мог, сознавая, что единственный, кто мажет посягнуть на его благополучие, жив и наверняка мечтает о возвращении. И еще он знал, что уже не в состоянии расстаться с царством, троном и волоокой Самбрикаль, и это вселяло в него страх перед возможностью потерять приобретенное. Он нанимал для закятий иноземных риторов, логиков и поэтов, но перед каждым цветением алимарисов убивал их, боясь, что новые философские формулы, рифмы и парадоксы смогут стать достоянием Залиманисты, шпиоков которого он видел в каждом дагемуранине. Переболев однажды расстройством желудка, он перестал принимать еду, приготовленную дворцовыми поварами, ибо боялся быть отравленным агентами Залимаеисты. Он питался только плодами фартериса, который выращивал собственноручно. Имя Залиманисты приводило его в дрожь, и он запретил дагемурнам произносить его. Он боялся и ждал. Ждал и боялся.

И вот каступило десятое со времени его победы цветение алимарисов, и началась время Кли-Кла. Рассулому донесли, что с гор спустился нищий дагемуракин и стал одного за другим повергать своих соперников. И хоть запрещено было имя Залиманисты, но все дагемуране и Рассулам знали: пришло время ЕГО возвращения. Тогда Рассулам разослал на площади и в рощи, в селивинги и лачуги, под дождь и под палящее солнце — всюду, где дагемуране состязались, отбирая сильнейшего, двадцать самых лучших бойцов Кли-Кла из Элиты, чтобы хоть кто-кибудь остановил шествие Залиманисты, но все двадцать бойцов Элиты были повергнуты им, славно начинающие ученики. Семь колдунов наводили порчу на Залиманисту, пытаясь обезволить его и затуманить разум. Но все было напрасно, ибо Залиманисту тоже охраняли колдуны, которые наводили свою порчу на колдунов Рассулома. И накокец, настал двадцать четвертый день Кли-Кла, и верховодитель толпы представил владыке Рассулому Прекраскоречивому его соперника. Оба испепелили друг друга взглядами, и начался поединок. День, ночь и еще день они сражались на равных, сочетая выстроенные заранее философские формулы с фонтанами божественной импровизации, но с наступлением второй ночи Рассулом стал подолгу задумываться над очередным ответом и все чаще начал попадать в логические ловушки Залиманисты. И чем меньше оставалось песка в сосуде Рассулама, тем труднее ему было сосредоточиться, тем ожесточеннее пожирала его одна мысль: «Неужели это конец?»

А в расправленные крылья Залиманисты дул ветер успеха, предвещая торжество отмщения. Рассулом, словно завороженный, смотрел, как исчезает из его сосуда песок врамени. Крик отчаяния сопроводил последнюю песчинку, упавшую в сосуд Залиманисты. Рассулам метнулся к стоявшему поблизости стражнику, выхватил из его рук астарду и со всего маху вонзил ее себе в грудь. Еще через мгновение он упал лицом вниз, и астарда вышла у кего между лопаток…

Толпа взорвалась неистовыми восторженными криками, приветствуя возвращение Залиманисты, теперь уже снова Прекрасноречивого…

А Залиманиста вскоре запретил Кли-Кла под страхом смерти на вечные времена. Он не боялся мертвого Рассулома, но с синих дагемуракских гор в любой день мог спуститься новый тщеславный оборванец, а его в честном поединке можко и не победить… Самбрикаль согласилась с решением повелителя. Алимарисы цвели еще много раз, но плодов не давали.

Р. Я. Копию легенды я послал и Юрию Леонидовичу.— К. Л.»

 

Сюжет легенды, присланной Большеголовым, показался мне довольно расхожим, или, как говорят, «бродячим». В жизнеописаниях разных королей и халифов есть много примеров подобных изгнаний и последующих триумфальных возвращений на трон. Но в данном случае привлекало то, что вечная кровавая борьба за власть камуфлировалась честной, возвышенной игрой логики, парадоксов, иронии, причем игрой довольно заразительной… Я уже не говорю о семье Зерчанинова, но мой товарищ, серьезный физик С. Никитин, после того как я рассказал ему о прыгскокинге, заметил, что если Большеголовый не дурак, то он должен запатентовать эту игру и запустить ее в свет. Такой «интеллектуальный кубик Рубика». А я в очередной раз задумался над личностью Константина Леонидовича. Что за энергия питает этого человека? Какие цели преследуются его странными (с привычной точки зрения), даже эпатажными поступками? Чем заряжено окружающее его удивительное поле, которое удерживает таких разных и неординарных людей?

Он позвонил мне через несколько дней. На сей раз я разговаривал с ним серьезно, без тени иронии и пообещал заехать в «студию» недели через две, но через две недели не заехал — сказалась моя необязательность. Конечно, я могу набрать уважительные причины, но все это для наивных. Главная причина — моя необязательность. Отвратительная черта, которой я стыжусь, а за конкретное отношение к Константину Леонидовичу корю себя по сей день…

«Студию» я решил навестить в один из февральских вечеров уже в восемьдесят седьмом году. Я разыскал тот самый дворик, но, увы, вместо трехэтажного дома лежала заснеженная куча битых кирпичей, дерева и штукатурки. И я с сожалением констатировал, что убедить райисполкомовских товарищей и дам в безвредности (я уж не говорю о полезности) прыгскокинга Константину Леонидовичу так и не удалось. Я рассказал об этом Зерчанинову и спросил, не знает ли он, как связаться с Большеголовым.

— Я думаю, он сам объявится,— сказал Зерчанинов. Но Константин Леонидович не объявлялся и не объявился. След его простыл.

Анатолий Карпов тем временем «в одну калитку» обыграл в матче Андрея Соколова и заявил, что этот матч входил в план его подготовки к четвертому поединку с Гарри Каспаровым. Значит, двенадцатый чемпион мира в своей победе над Соколовым не сомневался, и был прав, а Соколов в своем желании стать четырнадцатым чемпионом оказался несостоятельным, и, стало быть, не ему уготована какая-то особая роль в истории шахмат, о чем говорил Юрий Разуваев.

А летом засверкало романтическое название испанского города. Севилья выиграла конкурентную борьбу за право проводить матч на первенство мира между двумя всемирно известными соискателями. Среди городов-конкурентов мелькнул даже и Сочи. Но это было мимолетно и несерьезно. Поэтому Сочи принял в октябре традиционный шахматный фестиваль «Россия».