Сюжет с немыслимым прогнозом. Глава 4

А.Арканов

Глава 4

5 октября 1987 года я прилетел в Сочи и впервые в жизни по достоинству оценил понятие «бархатный сезон», которое раньше (видимо, по молодости) имело в моих глазах некий пижонский, сытый, ленивый оттенок. Я всегда на юге предпочитал жару, зной, загадочно-длинноногих девиц, бессмысленную, но довольно приятную, как принято говорить сейчас в определенных кругах, «тусовку», гостеприимные кавказские застолья с цветистыми тостами, всякий раз убеждавшими тебя в том, что ты уникальный и выдающийся человек. А когда кто-то с томлением в голосе произносил «бархатный сезон», передо мной возникали благоустроенные пляжи, неторопливые вереницы тучных немолодых «упакованных» мужчин и их жен или подруг со следами былой красоты. Говорят, что Михаил Светлов сказал про таких как-то: «тела давно минувших дней…» Еще виделись преферансные компании, игравшие не по маленькой. И мне всегда казалось, что времена бархатного сезона для меня или никогда не наступят, или если и наступят, то настолько не скоро, что думать об этом не следует. Но времена эти наступили, и в ту осень я вдохнул ароматы бархатного сезона полной грудью, едва только вышел из здания сочинского аэропорта. Меня встретил главный судья шахматного фестиваля «Россия» Юрий Павлинович Соколов, и мы направились в гостиницу «Приморская», где жили многие участники фестиваля и где располагался штаб. По дороге я узнал, что Юрий Павлинович — заместитель председателя Шахматной федерации РСФСР и отец Андрея Соколова. Все было хорошо организовано, и меня ждал удобный номер в гостинице.

В городе я обнаружил один-два красочных транспаранта на тему шахматного фестиваля «Россия», но другие виды рекламы практически отсутствовали, как выяснилось впоследствии, из-за того, что даже расклейка афиш стоит дорого. А реклама была просто необходима, ибо, как отмечали ветераны прошлых шахматных фестивалей и чигоринских мемориалов, интерес к подобного рода соревнованиям почегму-то падает.

Сочинский мастер Юрий Лобанов, так сказать, технический директор и организатор фестивалей, высказался по зтому поводу определенно: «Сегодня, как ни странно, имена в шахматах интересуют людей больше, чем сами шахматы. Играли бы Карпов и Каспаров, в зал невозможно было бы попасть. Покупали бы билеты не из любви к шахматам, а чтобы просто поглазеть, живьем увидеть. Вообще, как ни парадоксально, я заметил: чем больше мы фокусируем внимание на шахматных звездах, тем меньше интереса проявляют люди к остальным, даже очень сильным шахматистам и к шахматам в целом».

И действительно, даже такие имена, как Лев Псахис, Юрий Разуваев, Смбат Лпутян, Владимир Тукмаков, Елена Ахмыловская, Ирина Левитина, не расшевелили ни сочинцев, ни отдыхающих. А фамилии иностранцев тоже вряд ли что могли добавить. Ну кто, в самом деле, кроме собирающих всю шахматную информацию профессионалов, мог что-нибудь слышать об англичанине Д. Хадсоне, кубинце Л. Ортеге, венгре И. Хорвате, болгарине Б. Андонове? Ведь даже постоянно интересующиеся шахматами люди сидят на голодном информационном пайке. И какие имена играют в международных турнирах, и как играют, узнать практически невозможно. Специальной шахматной периодики для этой цели явно мало, а профессиональная спортивная газета «Советский спорт» оказывает шахматам унизительно ничтожное внимание. По каким соображениям, неизвестно. Ведь находится же место, чтобы сообщить об итогах, скажем, весеннего легкоатлетического кросса где-нибудь на Ямайке.

Так или иначе, а каждый тур шахматного фестиваля собирал максимум сорок-пятьдесят зрителей в отличном зале пансионата «Светлана». А многие отдыхающие даже высказывали недовольство тем, что зал занят какими-то шахматами и кино из-за этого не показывают. Обидно-с! Ведь фестиваль «Россия» и центральный турнир этого фестиваля, посвященный памяти М. И. Чигорина, должны быть настоящими ежегодными праздниками. И если бы привлечь побольше таких самосгорающих людей, как Евгений Александрович Бебчук (он был редактором бюллетеня «Россия» ) и упомянутый уже Юрий Иванович Лобанов, то можно своротить горы… Кстати, мы мастерски не умеем извлекать максимальный коэффициент полезного действия из наших энтузиастов! Могу только представить, как развернулся бы тот же Юрий Иванович, будь у него побольше власти (в нормальном смысле слова) да побольше средств (тоже в нормальном смысле слова, в сегодняшнем, в хозрасчетном)! Вот это был бы спонсор! Недаром, когда Лобанов появлялся в штабе фестиваля, Бебчук всегда восклицал: «Юрий Иванович! Вы колосс!»

Участники мужского и женского турнира имели разные цели: одни добывали себе баллы международных мастеров и гроссмейстеров и поэтому «рубились», другие проверяли в действии новые идеи и схемы, третьи играли, отдыхая, или, отдыхали, играя, что тоже не предосудительно. Кто много загорал и купался, тот выдающихся результатов не добился. И наоборот. Юрий Разуваев сказал, что это закономерно, потому что солнце «плохо действует на мозги». Лев Псахис хотя и не был согласен со своим другом, но тоже высокого места не занял. Обаятельный англичанин Джулиан Хадсон три четверти турнира «ловил кайф» от Сочи. У него была валюта и было увлечение одной игривой ленинградкой. И он проигрывал все подряд. Когда же валюта кончилась и ленинградка уехала, Ходсон от печали выиграл две блестящие партии, за одну из которых был награжден специальным призом. Кубинец Ортега занял последнее место, но при этом сказал, что загорел и окреп. А трое наших «бледнолицых» (А. Харитонов, С. Смагин и Е. Пигусов) поделили первые три хлеста, и двое из них (С. Смагин и Е. Пигусов) стали после этого международными гроссмейстерами. Я же следил за ходом двух турниров, отдыхал и выпускал «Светскую хронику» в бюллетене «Россия». Кое-что из хроники «сочинял», а кое-что «брал из жизни». Предлагаю два примера из «хроники», которая, по-моему, пользовалась популярностью у шахматистов и отдыхающих.

ПОПУЛЯРНОСТЬ.

В Сочи очень популярен Псахис. На базаре одии из колхозников — любителей шахмат — узнал его и подарил 1 кг яблок. В дргом ряду его тоже узнали и отсыпали орехов. В арбузном ряду ему преподнесли два арбуза. Псахису, как и его друзьям, это пришлось по душе, и на спедующий день он снова отправился на базар. Едва завидев его, колхозкики закричали: «Земляки! Закрывай ряды! Псахис идет!»

ОТВЕЧАЕМ НА ВОПРОС
ЧИТАТЕЛЕЙ

Редколлегия бюллетеня получила мкого писем, в которых читатели спрашивают: почему в нынешкем году в чигоринском мемориале не принимают участие гроссмейстеры Т. Георгадзе, Э. Гуфельд и А. Суэтин?

На этот вопрос редакция отвечает: если бы А. Суэтин, Э. Гуфельд и Т. Георгадзе играли в Сочи, то кто бы, спрашивается, тогда поехал в Севилью освещать матч между Г. Каспаровым и А. Карповым? Можем лишь заверить любителей шахмат, что если следующий матч на первенство мира состоится не за границей, то все три уважаемых маэстро приедут играть в Сочи.

…Таким образом я плавно перебираюсь к севильскому «бою быков», который начался 10 октября и на который 22 ноября вылетал мой друг Зерчанинов в составе специализированной группы «Спутника».

Ю. 3. К началу матча я испробовал все пути, исчерпал все знакомства, стремясь попасть в спецгруппу Центрального шахматного клуба, которая направлялась в Севилью. В глазах тех спортивных администраторов, которые комплектовали группу, предыдущие главы нашего «Сюжета», опубликованные в «Юности», не давали мне никаких козырей. Больше того, доброжелатели намекали, что своими нескрываемыми симпатиями к Каспарову мой друг Арканов бросает теперь тень и на меня. Но в последний момент спецгруппу в Севилью решил послать и Московский городской комитет комсомола, где мое стремление побывать на матче встретило полное понимание. И, пребывая мысленно уже на берегах Гвадалквивира, я и не думал завидовать моему другу Арканову, который в роли светского хроникера при шахматах предавался в Сочи усладам бархатного сезона— иронизировал, но предавался.

А. А. За неделю до открытия матча одна из центральных газет опубликовала беседу с Анатолием Евгеньевичем Карповым и портрет экс-чемпиона. В беседе практически ничего не было сказано ни о шахматах вообще, ни о матче в частности. Обстоятельная беседа о деятельности Советского фонда мира и его председателе. Эта публикация могла состояться когда угодно. Задолго до матча, после матча, так сказать, в холодный период… Но она состоялась именно перед открытием севильского матча, что болельщиками Каспарова было расценено как акция психологического давления, хотя сам чемпион мира, находясь в Севилье, без посторонней помощи вряд ли бы проявил интерес к любой прессе. Во всяком случае, и окружение Каспарова и окружение Карпова в периоды непосредственной борьбы стараются оберегать своих «хозяев» от воздействующих на их психику публикаций. Так или иначе, возникло опасение, что внешахматная борьба за чемпионскую корону будет занимать на севильском матче не последнее место. Забегая вперед, скажу: далеко не последнее… Впрочем, в Севилье был Зерчанинов. У него испанская пресса, факты, наблюдения. Ему в этом вопросе и карты в руки.

Ю. З. Я еще расскажу о своей поездке, а пока хочу лишь заметить, что Кампоманес, который так подавляюще авторитетен для наших шахматных руководителей (обрел в Москве даже скульптора, который лепит его для потомков), в Севилье держался в тени. Испанцы считают его человеком американского склада, близким к недавнему властителю Филиппин Маркосу, бежавшему из своей страны, что в сегодняшнем испанском обществе, продолжающем избавляться от франкистского наследия, как я понял, одобрения не находит.

А. А. Все же, кто в Севилье не побывал, а таких большинство, вынуждены были пользоваться, увы, слухами, которые иногда соответствовали действительности, а иногда оказывались даже дальше от истины, чем мы от Севильи. Информация же в «Советском спорте» Э. Гуфельда и позднее А. Рошаля большого света не проливала, а отдельные робкие намеки напоминали холодное свечение светлячков в безлунную южную ночь…

Среди участников сочинского фестиваля были «каспаровцы», были «карповцы» (и это абсолютно нормально как для профессионалов, так и для болельщиков-любителей) и были «нейтралы», которых интересовал лишь шахматный процесс. Вторую партию многие, если можно так выразиться, наблюдали по «Маяку», и после первого включения Я. Дамского, расставив позицию, спорили только об одном — на каком ходу Каспаров выиграет. Когда же спустя несколько часов Я. Дамский сообщил по «Маяку», что вторая партия закончилась победой Карпова, все решили, что комментатор оговорился. Но он не оговорился. Почти полуторачасовое раздумье чемпиона мира в дебюте сказалось. Попав в жесточайший цейтнот, он оказался переигранным Карповым и сдался за ход до мата. «Каспаровцы» еще сутки не могли оправиться от шока и бились над решением двух проблем. Почему Каспаров «заснул» над одним ходом в дебюте почти на полтора часа и как (?!) он мог забыть перевести часы, находясь в цейтноте? Случай совершенно невероятный даже для среднего профессионала, а для Каспарова и вовсе не поддающийся объяснению с точки зрения здравого смысла. Разгадка, видимо, известна только самому чемпиону мира. Я же как бывший врач могу обьяснить это лишь так называемым запредельным торможением, когда определенный участок мозга настолько чем-то возбужден, что все остальные зоны коры становятся глубоко заторможенными. Иначе говоря, Каспаров в тот момент мог думать о чем-то очень важном (для него, во всяком случае), но не о флажке. Повторяю, это только мое предположение, а о чем он думал тогда, и думал ли вообще, кто знает.

Никакого нарушения кодекса со стороны Карпова в этом эпизоде не было. Он не обязан переводить часы соперника. Есть даже жестокая шахматная присказка: «За свое время хоть пляши». И в то же время, имея уже выигранную позицию, Карпов получил шанс «выиграть ее еще один раз» — обратить внимание противника на то, что его флажок уже поднялся, а кнопка часов не переключена. Карпов этим шансом не воспользовался. Или не захотел, или был занят своей игрой и своим временем.

Мне казалось, что четвертый матч на первенство мира для «массового» болельщика уже не будет представлять прежнего обостренного интереса. Создавалось впечатление, что оба слегка поднадоели. Как бы отошли на второй план. Действительно, в стране происходят бурные революционные события, общественная и экономическая жизнь выходит из застоя, публикуются произведения, много лет лежавшие под спудом, неофициальное чтение которых в еще недавние времена могло кончиться весьма неприятными последствиями. Две мировые системы, находящиеся в конфронтации, содрогаются от апокалипсических предупреждений— «Челленджер» и «Чернобыль»… Уносит более четырехсот человеческих жизней одна из крупнейших морских кат-строф… Приближалась вашингтонская встреча на высшем уровне.

А Каспаров с Карповым по-прежнему ведут изнурительные выяснения взаимоотношений (и, увы, не только за шахматной доской), сыграв на своем высшем уровне уже больше сотни партий — число, которое может свести с ума самого устойчивого человека, когда уже можно, кажется решить проблему чемпионства прямым ударом доской по голове своего соперника, и тот, кто останется живым, тот и будет обьявлен победителем. И даже благородная акция Каспарова, отказавшегося от лондонской части приза в пользу пострадавших от чернобыльской трагедии, акция, которую поддержал и Карпов, не сблизила двух непримиримых противников. Иногда даже кажется, что им вдвоем тесно не только возле шахматного трона, но и вообще на земле…

Короче говоря, я ошибался, считая, что интерес к четвертому матчу упал. На следующий день после второй партии на пляже ко мне бесконечно подходили знакомые и незнакомые отдыхающие. Болельщики Каспарова спрашивали, что случилось, неужели ОН (Каспаров) проиграет? Болельщики Карпова ликовали и беспокоились лишь о том, чтобы их любимец сохранил столь рано полученное преимущество.

А я лишь снисходительно улыбался, делал умный вид и говорил, что вот позвоню сегодня нашему Большеголовому и все выясню. Но звонить я ему не собирался, а точнее, просто не мог, потому что он, как я уже писал, вновь исчез из моего поля зрения и, как говорят в детективах, местонахождение его было неизвестно. Но назавтра я сообщил всем заинтересованным отдыхающим, будто вчера Большеголовый мне сказал, что к шестой партии Каспаров сравняет счет. Я это говорил всем «на голубом глазу», без тени сомнения, но сам над собой подтрунивал.

Мои акции оракула подорожали к четвертой партии, когда Каспаров сравнял счет, причем сделал это очень убедительно. Правда, все гроссмейстеры считали, что говорить о цельности партии не приходится, ибо Карпов в ней продемонстрировал, мягко говоря, не самый высокий уро-вень.

Но и в ясновидцах я ходил недолго — пятую партию, в которой чемпион мира «зевнул» не в худшей позиции элементарную двухходовку, вновь выиграл Карпов. «У Гарри Кимовича нервы никуда не годятся! — горячо доказывал Псахис.— Это может для него плохо кончиться!». Другой международный гроссмейстер (не буду называть фамилию, ибо зто не он, а она) был более категоричен: «Оба играют слабо, а при такой игре предсказать, чем все это кончится,— зацача для сумасшедшего».

Еще через несколько дней на набережной ко мне подошел уже далеко не молодой человек и сказал:

— Ты Аркадий Арканов?

— Да,— сказал я.— Но почему «ты»?

— Потому что мы с тобой учились до седьмого класса в одной школе, в 597-й, за метро «Сокол». Верно?

— Верно!

Он назвал свою фамилию. Я его, конечно, вспомнил… И многих других ребят мы вспомнили. И учителей, из которых на сегодняшний день, увы, уже многих нет… Мы трепались, смотрели друг на друга и без грусти констатировали верность парадокса: ничто так не старит человека, как возраст. Вот только мы никак не могли вспомнить, кто это сказал. Мне казалось, что Шоу. Он считал, что Уайльд… Впрочем, выяснилось, что это не единственное наше разногласие. Он сказал, что читал в «Юности» наш «Сюжет» и увидел в нем симпатии к Каспарову. Я ответил, что мы были абсолютно объективны в оценках всего того, что происходило, а мои симпатии к Каспарову определяются его игрой и его личностью, которая мне представляется незаурядной.

И тут лицо моего школьного товарища обрело недоброе выражение.

— Наглый он, твой Каспаров! — сказал он.— Самоуверенный! Во все лезет — и в футбол, и в КВН со своей дурашливой улыбочкой! Научился бы у Карпова скромности… Ну ничего. На этот раз Толя поставит его на место… А про часы забыл, потому что играть надо уметь!

Мои контрдоводы не переубедили школьного товарища. Правда, мы и не поссорились. Может быть, потому, что мне удалось перевести разговор на другие темы. К сожалению, я слышал подобные оценки не только на набережной Сочи, но и в других, более серьезных местах, и не от школьных товарищей, а от других товарищей, занимающих шахматные, спортивные и другие ответственные посты, для которых поражение Каспарова в этом матче связывалось с надеждами зажить прежней привычной жизнью, где все было налажено, отлажено, без вопросов, без риска… Той жизнью, которой они жили до перестройки… Кстати сказать, явление это в шахматной жизни лишь отражает то, что происходит сегодня и имеет достаточно сильные позиции и в более глобальных, чем шахматные, областях.

Впрочем, не будем уходить от шахмат. Возьмем, к примеру, Международную ассоциацию гроссмейстеров. Наша печать пока что отделывается лишь туманными сообщениями. Тем не менее идея эта, принадлежащая в основе Каспарову, пришлась своей простотой и логичностью подавляющему большинству крупнейших советских и зарубежных гроссмейстеров. Суть ее в том, что ФИДЕ за годы существования закостенела, обюрократилась, она уже не считается с интересами гроссмейстеров. Система выявления сильнейших шахматистов устарела, порой не обеспечивает тот желанный климат, в котором должны происходить шахматные соревнования. ФИДЕ руководят функционеры, или вообще далекие от шахмат, или крайне низкоквалифицированные в зтом отношении люди. А кто как не сами шахматисты должны Вырабатывать оптимальные условия, в которых они могут самовыражаться в самом полном смысле этого слова? Идея эта уже практически проведена в жизнь, несмотря на сопротивление ФИДЕ. Госкомспорт до сих пор не высказал своего окончательного ни положительного, ни хотя бы отрицательного отношения к ней. Впечатление такое, будто что-то еще выжидается, будто рано или псздно кто-то сверху, как раньше, укажет, как и что, и тогда решение будет сообщено народу: либо идея очень своевременная и прогрессивная, либо — реакционная и порочная… Но чего надо выжидать, если уже возникла и советская ассоциация гроссмейстеров, выбрано ее руководство, существует выработанное и одобренное большинством гроссмейстеров положение?

Перед окончанием сочинского фестиваля после турнира в Тилбурге приехал погреться на солнышке Артур Юсупов— член совета организации советских гроссмейстеров. Я разговаривал с ним на эту тему. Он сказал: «Я очень плохой пересказчик и популяризатор. Вот вам копия резолюции собрания советских гроссмейстеров. В ней все сказано».

В журнале «Шахматы в СССР» она уже публиковалась. Привожу ее текст полностью.

РЕЗОЛЮЦИЯ
собрания советских гроссмейстеров

 Москва

9 мая 1987 г. Собрание советских гроссмейстеров ОТМЕЧАЕТ, что:

— шахматное движение в стране за последкие годы не получило должного развития, решения директивных органов, принятые в 1980 году, оказались во многом не выполненными;

— в стране уменьшается число соревнований, особенно
проводимых местными шахматными клубами, некоторые из
которых находятся в бедственном положении;

— вновь избранному руководству Шахматной федерации
СССР в октябре 1986 года трудно действовать в рамках
старой структуры управления шахматами;

— имеют место субъективизм и корпоративность при решении вопросов, связанных с выступлениями шахматистов в соревнованиях, в первую очередь за рубежом;

— снизилось наше влияние в международной шахматной организации ФИДЕ, принявшей за последние годы ряд решений, идущих вразрез с интересами мировых и советских шахмат;

— отсутствуют соответствующие научно-методическое, медицинское и информационное обеспечение деятельности ведущих шахматистов страны;

— ощущается острейший дефицит высококвалифицированкых тренеров и оргакизаторов, а многие ведущие специалисты эффективно не используются;

— запущен вопрос, связанный со значительным отставанием международных коэффициентов большинства советских шахматистов от их реальной практической силы, что негативно влияет на различные аспекты кашей шахматной жизни.

Собрание советских гроссмейстеров СЧИТАЕТ, что в основе создавшегося положения лежат следующие причины:

1. Структура всего шахматного движения в стране устарела и нуждается в коренных преобразованиях.

2. В течение многих лет происходил негативный процесс унификации шахмат с другими видами спорта. При этом недооценивается их творческое содержание, не учитывается специфика работы ведущих шахматистов страны, которая носит исследовательский характер и связана с огромными информационными перегрузками.

3. Годами складывавшаяся кадровая политика в шахматных учреждениях и организациях не способствовала активизации деятельности ведущих шахматистов, выдвижению талактливых тренеров и организаторов. У руля руководства оказались люди, не способные решить насущные проблемы шахматного движения.

4. Практически все важные решения принимаются недемократическим путем, келейно, без консультаций со специалистами и общественностью. В деятельности руководства полностью отсутствует гласность.

Шахматное движение в стране не вправе и дальше оставаться в стороне от революционного процесса перестройки жизни нашего общества. Советские гроссмейстеры хотят активко способствовать расширению культурно-воспитательной роли шахмат, росту их массовости, пропаганде достижений советской шахматкой школы и дальyейшему развитию ее славyых традиций.

Учитывая папулярность шахмат в стране, тягу молодежи к занятиям шахматами, огромный спрос ка шахматную литературу, рост числа шахматных мероприятий за рубежом, мы убеждены, что при правильной постановке дела шахматы могут стать высокорентабельной сферой. Для этого необходимо демократизировать кашу шахматкую жизнь, осуществить серьезные преобразования.

Собраие советских гроссмейстеров ПОСТАНОВЛЯЕТ:

1. Считать необхадимым создание оргакизации советских гроссмейстеров для решения профессиональных задач, повышения их творческой активности и общественной деятельности.

2. Узаконить фактически существующий статус шахматиста-профессионала для гроссмейстеров, что должно повлечь за собой решение таких наболевших вопросов, как пенсионное обеспечение, улучшение социально-бытовых условий, упорядочения системы материального поощрения.

3. В целях роста мастерства советских шахматистов, увеличения зкономического эффекта их деятельности, просить соответствующие инстанции не примекять квоту выезда советских шахматистов на соревнования за рубеж.

4. Образовать инициативную группу с привлечением специалистов (экономистов, юристов, организаторов и т. д.) для изучения вопроса о создании творческого союза советских шахматистов на основе широкого опроса общественного мнения.

Предложения по этому вопросу разработать до 1 января 1988 года.

5. В целях роста оперативности и повышения качества шахматных изданий (книг, периодики и др.), координации издательской деятельности просить соответствующие инстанции рассмотреть вопрос о создании объединенного специализированного издательства шахматной литературы.

6. Одобрить деятельость чемпиона мира Г. Каспарова и экс-чемпиона мира А. Карпова в Международной ассоциации грсссмейстеров. Рекомендовать советским гроссмейстерам вступление в эту ассоциацию по личным заявлениям в строго индивидуальном порядке.

7. Для выработки устава организации советских гроссмейстеров и решения текущих вопросов на период между общими собраниями избрать совет организации а составе:

чемпион мира — Г. Каспаров

экс-чемпионы мира — Ботвиккик и А. Карпов

гроссмейстеры — Н. Александрия, А.Белявский, В.Тукмаков, А.Юсупов.

Резолюция прикята единогласко.

Председатепь собрания — М. М. Ботвинник
Секретарь —
В. Б. Тукмаков

 

Вот какие события в нашем шахматном доме предшествовали матчу в Севилье.

…Каспаров сравнял счет в восьмой партии, выиграв ее, как говорят профессионалы, практически не входя в соприкосновение с фигурами Карпова. Заслуга Каспарова в победе не умалялась, хотя гроссмейстеры были единодушны и в том, что Карпов эту партию играл вяло, беспланово, робко, чтобы не сказать резче. И опять общий уровень всего матча оценивался (с точки зрения чисто шахматного искусства) сдержанно. Об этом уже к концу матча стали говорить и официальные обозреватели в прессе, оправдывая невысокое качество партий чрезвычайным напряжением, физическим и нервным переутомлением и небывалым значением конечного результата. Еще бы! Победитель получал возможность по меньшей мере три года отдохнуть от повисшего на руках, на ногах, на мозгах соперника. Победитель мог, наконец, полностью насладиться всеми преимуществами чемпионства, оглядеться, вспомнить, что есть еще и другая жизнь, поиграть в охотку в нормальные шахматы…

В одиннадцатой партии Карпов в безусловно лучшей, а может быть, и выигранной позиции сначала сам ее уравнял, а потом совершенно добровольно зевнул качество, после чего Каспаров повел в счете, а его почитатели вздохнули свободно, приговорив Карпова и ожидая лишь окончательного результата. В самом деле, в оставшихся тринадцати партиях двенадцатому чемпиону необходимо было выиграть две при условии, что тринадцатый чемпион не выиграет ни одной. А это считалось малореальным. Между прочим, одиннадцатая партия стала для Карпова очередной «одиннадцатой роковой». По-моему, Каспаров и сам поверил в роковые числа Карпова и, похоже, назначил очередную казнь на шестнадцатую партию (шестнадцатые партии Карпову тоже приносили неприятности), взяв даже перед ней вовсе не обязательный тайм-аут. Но на сей раз кабалистическая карта оказалась «пиковой дамой» и показала чемпиону язык, после чего он в лучших традициях прежнего мальчика из начала своего первого матча в Колонном зале «сдул» шестнадцатую «счастливую» партию, вернув Карпову почти утраченные надежды. После этого перепугались, по-моему, оба и решили оставить по одному патрону на последние две партии. Может быть, так оно и было. Во всяком случае, с семнадцатой по двадцать вторую, точнее, не с семнадцатой, а с восемнадцатой, они пытались свести вероятность ошибок к минимуму, что и лишило эти партии полнокровной борьбы. Каспаров выцарапывал ничьи черным цветом и легко добывал их белым, предлагая ничьи сопернику, едва выйдя из дебюта, что Карпов благоразумно принимал. Семнадцатая партия стоит несколько особняком и, хотя закончилась вничью, помучила обоих. Мой друг Зерчанинов имел удовольствие наблюдать эту партию. Не буду отнимать у него хлеб…

Ю. З. Я вел дневник — записывал день за днем, как побывал в Севилье и что увидел там.

22 ноября. Летим в Мадрид. В нашей шахматной группе — комсомольские активисты Москвы, трое моих коллег и артист Москонцерта Валерий Пак со своей гитарой. Он рассчитывает поиграть и попеть для участников матча. Не убежден, что это ему удастся. Пытаюсь представить только, как Карпов и Каспаров затевают переговоры — ищут взаимоприемлемый зал в Севилье или в ее окрестностях, где могли бы сойтись, чтобы послушать Пака, как эти переговоры в конце концов заходят в тупик и вездесущий Кампоманес принимает волевое решение…

Знакомлюсь с мурманскими рыбаками. Из Мадрида они отправятся в Лас-Пальмас, на Канарские острова, чтобы сменить отработавшую свой срок команду зафрахтованного испанцами морозильного траулера «Острына». Рыбаки ведут себя в самолете непринужденно — кругом испанцы, но слышна лишь русская речь. Завидуют нам: «Погуляете, ребята, по Севилье. На Канарах про Севилью такие сказки рассказывают!» Шахматные разговоры не затевают. «Крабову Кальмарову — пламенный привет!» — и все тут. Схлынула шахматная лихорадка. Со времени матча в Колонном зале наша жизнь резко переменилась — столько тем открылось для споров и размышлений, что Каспаров и Карпов поступили, пожалуй, разумно, избрав для очередного выяснения своих отношений далекую Севилью.

А рыбаки до самого Мадрида возбужденно переговариваются, в креслах им не сидится. Узнаю, наконец, что им предстоит выйти в Атлантику без старшего мастера по обработке рыбы. При оформлении его в загранплавание проскользнула опечатка — и уже в Москве, в Шереметьеве обнаружилось, что в его паспорте моряка и в судовой роли не совпадает одна цифра. Так, действительно, неужели для того, чтобы эту опечатку исправить, незаменимого на траулере человека надо было отрывать от команды и отсылать назад, в Мурманск? Когда он теперь догонит — на перекладных — свое судно в Атлантике? Ребята, распрощавшись со своим товарищем, до вылета в Мадрид успели сгонять на такси на Ваганьковское — к Высоцкому…

В полночь приземляемся в Мадриде.

23 ноября. В маленьком магазинчике близ шумной Гранд Виа за сто с небольшим песет (рубль с копейками) покупаю кошачьи консервы. Подарок для Лапы. (Помните, я рассказывал про кошечку, которой меня осчастливил Аршак Артемьевич?) Завтра буду в Севилье, на матче. Ни К. Л., ни Аршак Артемьевич, его собственный Кампоманес, там уже не обьявятся, и придется мне вязнуть в сплошных шахматах. Но, покупая консервы для Лапы, я как бы испытывал, способен ли К. Л. распознать на расстоянии этот мой жест в его сторону? А вдруг отзовется…

Вечером в нашем скромном «Метрополе» (мадридский «Метрополь» не чета московскому, здесь есть отели и подороже) смотрю «Теледиарио-2» (вечерний теледневник). Программа закончится в десять минут десятого — за 20 минут до того, как в Севилье Каспаров и Карпов сыграют или отложат свою шестнадцатую партию. В предыдущих матчах эта партия была счастливой для Каспарова. Даже в Колонном зале он едва не выиграл ее. А на этот раз у него белые.

Ровно в девять узнаю, что в Севилье температура падала ночью до шести градусов, а днем повышалась до шестнадцати. А на Балеарских островах еще теплее… Но о шахматной погоде в Севилье, которой, как убеждает «Советский спорт», живут сегодня испанцы,— ни слова. В спортивных новостях, которые следуют тут после сводки погоды, вижу лишь гонку на верблюдах в каком-то арабском эмирате. Быстро бегают верблюды…

— В ночном выпуске покажут и шахматы,— говорит наш гид Артур.

— А кто смотреть будет?

— Кто не спит.

— Да там сыграли уже…

— Куда спешить? Приедем утром в Севилью, и все узнаешь.

Артур далек от шахмат и предпочел бы провести с нами всю неделю в Мадриде — гулять не спеша по городу, рассказывать, как жилось здесь при Франко и как живется теперь, и вспоминать, как он жил когда-то в Тарасовке, в детском доме для испанских детей, как учился в МИИТе, и расспрашивать, расспрашивать, как сейчас меняется жизнь в нашей стране и что каждый из нас лично хотел бы прежде всего изменить.

Он взялся работать с советской группой не денег ради, а чтобы поговорить, чтобы узнать все из первых рук. Да, он давно уже возвратился на родину, но вырос-то в нашей стране.

Поздно вечером садимся на поезд — проснемся уже в Севилье.

24 ноября. «Город Севилья — один из прекраснейших в мире: светлый, веселый, весь под сенью пальм и апельсиновых деревьев. Климат прелестнейший, лучший в Европе. Зимой почти нет дней без яркого, горячего солнца. Розы цветут круглый год. Жизнь полна оживлением, танцами, праздниками, жители жизнерадостны и веселы». Так представляет Севилью спутник туриста «Западная Европа», изданный в 1906 году в Москве под редакцией С. Н. Филиппова. Иного путеводителя, когда я собирался в Испанию, под руками не оказалось. Путешественника по Испании С. Н. Филиппов предостерегает — опасайся фальшивых монет, каждую серебряную или золотую монету обязательно пробуй на звук. Но ни серебряных, ни золотых монет у нас не имелось, да и фальшивомонетчики в Испании вроде бы перевелись (другое дело, что у нашего известного шахматного комментатора, побывавшего еще до меня в Севилье, наглый велосипедист выхватил сумку, но у нас никто и ничего из рук не выхватывал, хотя мы гуляли по Севилье и ночью. В ряду других советов С. Н. Филиппова (не пить местное пиво, а вино, подаваемое к обеду, разбавлять содовой) мы не следовали — бутылка воды в Севилье, кстати, дороже, чем литровый пакет столового вина. Но здешнюю сырую воду, как и прежде, пить не стоит, да и климат, как и прежде, остается лучшим в Европе.

Утром, едва сходим с поезда, убеждаюсь, что и в конце ноября здесь и солнца в избытке, и розы благоухают, и деревья на привокзальной площади сплошь апельсиновые. И ждет нас отель «Параисо», что означает «Рай». Скромненький такой, но — рай.

Едем в экскурсионном автобусе по набережной Гвадалквивира, а слева и справа самая что ни на есть Севилья, глаза разбегаются.

Приостанавливаемся у пласа де Торос, где самые бесстрашные тореро Испании убивают своих быков, и только тут вспоминаю о нашей шахматной корриде: а как же шестнадцатая-то закончилась?

Водитель автобуса в курсе дела — партия отложена в выигрышном для Карпова положении…

(Я переписываю свой дневник набело, чтобы сдать на машинку, уже в Москве, в воскресенье, 13 декабря. Только что в еженедельном шахматном телеобозрении выступал Михаил Таль. Анализируя взаимные ошибки Карпова и Каспарова в двадцать первой партии и уж совсем бесцветную двадцать вторую, он говорил, что такой уровень игры двух ведущих шахматистов мира легко объясним — за три прошедших года они сыграли между собой уже более ста двадцати партий (!). Вот закончится матч, и в ближайших турнирах каждый из них, он уверен, сразу себя реабилитирует. Таль остается Талем — не дипломатичгичает, не лукавит.)

В первом же киоске покупаю «Коррео де Андалусиа», самую читаемую местную газету. Двадцать третья страница целиком отдана шахматам — шестнадцатой партии.

Крупный, через всю полосу, заголовок. «Шестнадцатая партия отложена с преимуществом у Карпова». Гроссмейстер Фернандес, который комментировал в пресс-центре эту партию, полагает, что надежд на спасение у Каспарова не слишком много — у черных и пешкой больше, и фигуры расположены лучше.

Просматривая газету, выясняю с помощью Артура, чем живет Севилья, что происходит в городе помимо матча Каспарова и Карпова

По решению суда национальные гвардейцы выдворили из пустующих домов в районе Гарсиа Лорка сорок семей, которые, не имея крова, вселились в эти дома

Губернатор Андалусии и алькальд Севильи дали прием в честь 739-й годовщины завоевания Севильи королем Сан-Фернандо.

На площади Кубы опознан с помощью фоторобота и арестован 28-летний Хуан Антонио, убивший недавно таксиста.

Провинция Андалусия вышла на первое место в стране по производству сельскохозяйственной продукции.

Ждет первых пациентов хирургический кабинет по вживлению волос по итало-шведскому методу.

Совет по образованию Андалусии задержал на два месяца зарплату двумстам сорока служащим.

В городе открылась традиционная национальная ярмарка старинной книги. Севилья на этой ярмарке представлена двадцатью двумя магазинами.

Анализ самого кровавого за последние годы в Испании сезона корриды, который отмечен гибелью и севильского тореро Пепе Луиса Варгаса. И снимок, сделанный в тот миг, когда бычок Рамос вонзает рог в Варгаса.

После обеда идем вчетвером на матч, хотя, надо думать, Каспаров сдаст партию без доигрывания. Из «Советского спорта» знаю, что для пресс-центра переоборудовано казино, расположенное под одной крышей с театром Лопе де Вега. Что ж, после шестнадцатой партии многие там поспешат сделать ставку на Карпова. Но я бы хотел дождаться исхода семнадцатой.

Выходим узкими улочками к кафедральному собору, в котором в позолоченном свинцовом гробу покоятся останки Христофора Колумба. И после своей кончины прославленный мореплаватель продолжал странствовать. Первоначально он покоился в севильском монастыре Санта Мария-де-лас-Куэвос, но в 1540 году, согласно последней воле Колумба, гроб был доставлен на открытый им остров Гаити и помещен в кафедральном соборе Санто-Доминго. В конце 18 века испанцы уступили остров французам, но Колумба им не оставили — гроб был переправлен на другой открытый им остров, на Кубу, и установлен в стене кафедрального собора Гаваны. А в 1898 году, после того как испанцы расстались и с Кубой, останки Колумба возвратились в Севилью. Существует, однако, предположение, что Колумб и поныне покоится в Санто-Доминго, а в свое время в спешке испанцы переправили на Кубу гроб с останками сына Колумба— Диего.

Колумб, или, как говорят испанцы, Колон, сейчас вновь в центре внимания. В 1992 году исполняется 500 лет со дня открытия им Америки, и в Севилье по этому случаю состоится Всемирная выставка «Экспо-92». И можно спорить, где покоится прах Колумба, но нет двух мнений, что во имя рекламы предстоящей выставки Севилья и вызвалась провести матч Каспарова с Карповым.

Севильские книготорговцы предлагают шахматную литературу. Заходим в один магазин — и глаза разбегаются. Вспоминаю, какие очереди выстраивались у книжных киосков в Колонном зале и в зале Чайковского в дни предыдуших матчей, когда появлялась хоть одна стоящая шахматная книга. Хозяин магазина не может скрыть огорчения, что мы не покупаем не только прекрасно изданных Алехина и Фишера, но и новую книгу Каспарова «Дитя перемен». Но книги — на испанском и к тому же стоят немалых — особенно если учесть наш скромный туристский бюджет — денег.

В казино узнаем, что Каспаров действительно сдал партию без доигрывания.

Покупаю плакат матча с символикой древней Севильи и эмблемой «Экспо-92». Умаляет ли это престиж матча? На мой взгляд, нисколько. Как бы ни похвалялся Кампоманес своими успехами в поголовной шахматизации всех стран и народов, шахматы — лишь игра, увлекательная, но игра. Представим только, что Христофор Колумб, который, как свидетельствуют историки, не сторонился шахмат, так увлекся бы этой игрой, что не нашел бы времени, чтобы всерьез заняться своим главным делом — открытием Америки.

Вечером знакомлюсь с респектабельным, вальяжным Карлосом де Кардова и де Леон-Сотело — архитектором и дизайнером, которому принадлежит оформление матча. Беседуем в баре за чашечкой крепчайшего кофе.

— Вы любите шахматы?

— Я люблю Севилью.

— Это ваша идея, чтобы Каспаров и Карпов играли ладьями, которые походят на Золотую башню Севильи?

— Да, и я буду счастлив, если последний ход в матче будет сделан ладьей.

25 ноября. Сегодня семнадцатая партия. Идем на игру уже знакомыми улочками. Ближе к центру стены все гуще исписаны лозунгами и призывами. Режим Франко пал, но политическая борьба в стране не стихает. И королю достается. На одной из стен читаю: «Хуан Карлос — русский». И фашистский знак — вместо подписи. А в Мадриде даже памятник Сервантесу исписан, а осла, на котором восседает Санчо Панса, облюбовали для своих ярых ниспровержений анархисты.

Лишний билетик, как это было на прошлых матчах в Москве и Ленинграде, у театра никто не спрашивает.

Начало партии смотрю в пресс-центре, на мониторе. Вот Карпов выходит на сцену, делает первый ход, так и не дождавшись соперника, и удаляется за кулисы. Только теперь выходит Каспаров и усаживается за столик. Мои разноязычные коллеги затевают спор: обменяются ли сегодня соперники рукопожатием? Испанское телевидение постоянно берет интервью и у Каспарова и у Карпова, и все здесь привыкли, что они очень жестко высказываются друг о друге. Но испанцы, с которыми я успел познакомиться, говорят, что этим и тот, и другой лишь располагают к себе.

Хуже было бы, если бы два человека, которые уже не один год так безжалостно соперничают, делали вид, что они друзья-приятели. На сцене, однако, за шахматной доской, они продолжают держаться безукоризненно. Вот и теперь, когда Каспаров записывает ответный ход, Карпов подходит к столику, Каспаров приподнимается, и они обмениваются рукопожатием.

Иду в зал. Хрусталь. Бархат. Таинственный полумрак лож. На заднике сцены, прямо за шахматным столиком, огромная эмблема «Экспо-92». В полупустом зале Карпов делает очередной ход.

Вспоминаю, что утром читал в «Коррео» о том, что в Севилью прибыл, чтобы комментировать матч, «великий маэстро» Михаил Таль. Ну конечно же зрители перебрались в казино — ждут Тапя. Зал казино радиофицирован, но я обойдусь без наушников. И так пойму, встав поближе к сцене, что говорит Таль. Он появляется в сопровождении переводчицы. Именно такой, как эта Лола, представляешь, живя в Москве, трепетную испанку. Но у нее растерянный вид. Может, не идеально владеет русским? Тут слышу, как они переговариваются. «Я буду вас переспрашивать, чтобы не сказать глупость»,— говорит она с нежданным московским «акцентом». «Это я могу ляпнуть глупость, а вы умница, Лолочка»,— ободряет ее Таль. Она смотрит на него с признательностью.

Семнадцатая партия должна была дать ответ, не дрогнул ли Каспаров после чувствительного поражения в шестнадцатой. Зарвался, спеша решить судьбу матча, и вот — счет сравнялся. Хватит ли у Каспарова сил, чтобы удержать хотя бы ничейный счет? Или Карпов дождется его очередной ошибки, а сам ухитрится больше не ошибаться?

Предельно осторожную игру, которая происходила на главной сцене, Таль комментировал феерически — находил и за белых и за черных непредсказуемые продолжения и столь же изобретательно опровергал любой вариант. Пока те двое «отрабатывали» по долгу службы очередную партию, неувядаемый импровизатор щедро делился с нами своим шахматным даром. А когда Лола была не в силах угнаться за Талем и переспрашивала его, он, к удовольствию зрителей, подбрасывал ей нужное испанское слово.

Каспаров в этой партии устоял. Партия отложена, но, по мнению Таля, да и по общему мнению, при доигрывании она быстро завершится вничью.

Таль знакомит меня с Лолой. Узнаю, что она родилась и выросла в Москве — на Соколе, а когда окончила школу, родители решили наконец возвратиться в Испанию. Сейчас учится в Мадридском университете и подрабатывает переводами с русского. В Севилью приехала с телевидением.

— Здесь был Борис Спасский,— рассказывает Лола,— и он сказал мне, что надо иметь душу убийцы, чтобы стать чемпионом мира.

— Москву вспоминаете?

— В Москве остался мой двор, мои качели.

Я ухожу уже, когда она спрашивает:

— А сочинения по книгам Брежнева десятиклассники уже не пишут?

— Уже не пишут.

Вот какие разговоры вел я сегодня на шахматном матче в испанском городе Севилья.

26 ноября. Полночь. Вся наша группа засиделась в комнате у девочек — Пак играет и на гитаре, и на губной гармошке .. Валера болеет за Каспарова, но не смог связаться с ним. И я не смог помочь ему — не увидел в театре никого из команды Каспарова. Тогда он договорился, что сегодня вечером поедет к Карпову. Но после доигрывания семнадцатой партии ему передали от Карпова, что выступление отменяется и машина за ним не придет.

Только что посмотрел ночной теледневник. Показали Каспарова, который так радовался, словно выиграл партию, которая при доигрывании быстро завершилась вничью. А радовался тому, что Карпов не увидел сильнейшее продолжение, да он и сам обнаружил, что отложенная позиция не столь безобидна, лишь в последний момент, собираясь уже на доигрывание, и опоздал к началу на 15 минут — искал защиту. Долго пришлось бы ему защищаться, быть может не один вечер, если бы Карпов был прозорливее.

Я присутствовал при доигрывании. Расскажу по порядку, как это было.

За полчаса до начала доигрывания в пресс-центре царило благодушное настроение. Обсуждался киносюжет андалусского телевидения, показанный утром по местному каналу и посвященный Наташе, жене Карпова. Ее снимали и на улицах Севильи, и у гадалки снимали, которая внушала ей, что карты сулят ее мужу скорый успех. Интересно, сколько песет стоил этот прогноз? Во всяком случае, никто не ждал, что предстоящее доигрывание грозит нарушить установившееся в матче равновесие. Даже сравнивали зту партию с пятнадцатой, где в абсолютно ничейной позиции Карпов записал свой секретный ход, а на следующий день предложил через главного судью ничью, но чуть позже, чем положено, а Каспаров, не дождавшись звонка, пошел погулять. Возвратившись домой, он лег спать и просил его разбудить лишь перед самым доигрыванием. В конце концов они оба приехали на доигрывание, но на сцену не вышли— сидели в своих комнатах, пока Карпов вновь не предложил ничью. И оба поспешили дать интервью телевидению, чтобы высказать взаимные упреки. Каспаров говорил тогда: «Удивлен, что битая ничья, а он записал ход…» И кто-то из испанских журналистов высказал мнение, что, не случись этой истории, Карпов бы сегодня утром наверняка предложил ничью.

Но тут в пресс-центре появился Таль и сказал: «А

позициято не столь проста». И показал ход, который он видит у белых. Многие бросились к телефонам, передавая в свои редакции поправки: лишь доигрывание, дескать, пока-жет.

Ровно в половине пятого на сцене появился Карпов и сделал записанный вчера ход, но это был не тот ход, который показал нам Таль. А Каспаров опаздывал. Карпов посидел минут пять за столиком, ожидая его, а потом поднялся и ушел в свою комнату. Прошло еще пять минут, но чемпиона мира по-прежнему не было. Каспаров опоздал на 15 минут, и я наблюдал, как, выскочив из машины и никого не видя вокруг, он устремился к своей «черной» двери (спеша на партию, Каспаров и Карпов не могли столкнуться в дверях — был вход для игравшего белыми и вход для игравшего черными) Я видел — на экране монитора — и как, едва появившись на сцене, он бросил взгляд на демонстрационную доску и уже спокойно направился к столику. Вышел из-за кулис и Карпов, они сделали по четыре хода и согласились на ничью.

А в казино вышел на свою сцену Таль в сопровождении Лолы и начал рассказывать, как за обедом в ресторане отеля «Севилья» он встретился с Ульфом Андерссоном и тот озадачил его, сказав, что, кажется, нашел за Карпова продолжение с переходом в малоприятный для Каспарова ферзевый эндшпиль. За те минуты, пока они шли от «Севильи» до театра, Таль «проиграл» в уме различные варианты этого эндшпиля, котрого Каспаров уже избежал, но который он и хотел бы показать собравшимся.

Невдалеке от демонстрационной доски стоял монитор, и вдруг я увидел, что отложенная позиция восстановилась на экране и электронные фигуры с непостижимой скоростью забегали по доске. Оказывается, и Каспаров решил показать Карпову, мимо какого продолжения тот прошел. Со времен матча в Колонном зале Каспаров «закрылся» и подобный совместный анализ сыгранных партий не затевал. Но мне представляется, что на этот раз он просто хотел доказать сопернику, что видит дальше его. Как бы то ни было, но Карпов поспешил вскоре уехать, а счастливый Каспаров не мог дождаться, пока гримерша и парикмахер приведут его в телегеничный вид — так он рвался дать интервью, о котором уже рассказано.

А Таль тем временем показывал свои варианты этого эндшпиля. Пешки у него проходили в ферзи, и черные были обречены искать каждый раз единственный спасительный ход, но они… этот ход находили. Какой-то пылкий зритель выскочил к демонстрационной доске и пытался опровергнуть Таля, но силы были не равны.

— Равновесие сохраняется, напряжение возрастает,— закончил свой комментарий Таль.

Ему аплодировали. Кто, кроме Таля, заслужил в этот вечер аплодисменты?

Карпов, наверное, завтра возьмет тайм-аут, и следующую партию увидеть уже не придется. Что ж, буду сохранять равновесие.

А Пак еще играет на гитаре.

27 ноября. Карпов берет тайм-аут, и вечером вместе с Петей Спектором из «Московского комсомольца» прихожу в казино, чтобы поболтать с Леонче Гарсия. Этот бритоголовый баск из мадридского «Паиса» не пропустил ни одной встречи Каспарова с Карповым. Куда они, туда и он со своей машинкой. На той злополучной пресс-конференции Кампоманеса в гостинице «Спорт» мы, помню, сидели рядом. Президент ФИДЕ говорил тогда, что крайне обеспокоен здоровьем обоих участников матча, но сделал с тех пор все возможное, чтобы здоровья им не прибавилось.

— Четвертый год бодаются,— говорит Леонче.

— Коррида,— говорит Петя.

— Хочешь, я попрошу его сравнить этот матч с боем быков? — предлагает Лола.

— Он сравнил уже,— говорю я.

— Наше телевидение будет делать передачу «Шахматы и коррида». Леонче вроде бы в ней участвует.

— Раз матч в Севилье, то это сравнение кажется банальным,— говорит он,— но, согласитесь, разве члены команд участников матча не походят на помощников тореро? Готовят очередную партию, как те — быка… И как тореро нуждаются в быке, так и Каспаров и Карпов друг в друге нуждаются, хотя этот матч — чисто шахматно — менее интересен, конечно, чем третий, а тем более второй.

Леонче высказывает предположение, что, то и дело «обмениваясь оплеухами» на телеэкране, участники матча не только дают выход своим эмоциям, но и «работают» как истинные профессионалы на зрителя. Признаюсь, что тоже думал об этом.

Возвращаемся в свой «Рай» по набережной Гвадалквивира. На набережной пустынно, с реки тянет прохладой, но где-то, на том берегу, громко играет духовой оркестр. В моем «Спутнике туриста» указывается, что «по другую сторону Гвадалквивира, через мост Изабеллы II, находится предместье Триана, населенное почти сплошь цыганами. В этом предместье — цыганские представления, на которые женщинам ходить не следует. Представления эти состоят из танцев и пения чересчур восточного характера. С тех пор минуло 80 лет, и другой берег уже не выглядит цыганским предместьем. Но этот оркестр… И, поравнявшись с мостом Изабеллы II, мы решительно направляемся на другой берег.

Трубачей и яростного барабанщика видим, еще не сойдя с моста. Близ берега на небольшой площадке, замкнутой глухими стенами, они стоят в два ряда и дуют в свои трубы, повинуясь ритму, заданному барабанщиком. Для кого играют они? Разве что сверху, с моста, мы с Петей глазеем на них.

Было уже часов десять. Среди редких прохожих любители духового оркестра не обнаруживались. А может, в такой час и не следовало задерживаться на мосту? Человек же, который наконец, как и мы, заинтересовался этой музыкой, имел вид столь диковинный, что мы с Петей переглянулись — ладно, постоим еще… Седобородый сеньор с впечатляющим орлиным профилем даже своим костюмом (широкополая шляпа и черный плащ до пят — в бесчисленных складках и с пышными рукавами) походил на персонаж то ли Шекспира, то ли Лопе де Вега. Он был и при шпаге, и шпага эта походила на подлинный музейный экспонат. В Москве, на Крымском мосту, такого человека ни днем, ни ночью не встретишь.

В который раз за эти дни сожалею, что не знаю испанского языка. Но чтобы такой человек не владел английским? Ну хотя бы как я… И, тщательно подбирая английские слова, я спрашиваю: не может ли он что-либо сказать нам об этом оркестре?

— Могу,— отвечает он по-русски.

— Вот так история~ — восклицает Петя.

Он говорит медленно, словно вслушиваясь в каждое произнесенное слово — чисто ли, без акцента звучит? Не стоило труда угадать, что он давно не говорил по-русски и теперь как жажду утоляет, но не хочет и в грязь лицом ударить. Он рассказывает, что уже много веков Севилья славится празднованием страстной недели. Семана Санта-так будет по-испански — начинается в кафедральном соборе, где архиепископ освещает «вербы» — ветки пальм и оливко-вых деревьев. И праздник выплескивается на улицы, по которым идут процессии с изображениями святых. Уличное действо — венец праздника: члены братства в масках, моло-дые девушки — в белом… И музыканты, музыканты… Вот и этот оркестр, оказывается, уже готовится к страстной неде-ле, а поздняя репетиция — потому что днем музыканты работают. А на улице репетируют потому, что сам праздник уличный.. •

— Мы из Москвы,— говорит Петя.— Писать о шахматном матче приехали.

— Я полон глубокой признательности чемпиону мира и претенденту,— говорит наш новый знакомый.— Поговаривают, что они решили играть в Севилье потому, что наш город предложил призовой фонд в два миллиона восемьсот тысяч швейцарских франков. Люди склонны искать корысть и в высоких помыслах. Сам Кристобаль Колон знал, как всесильно золото, он говорил, что даже падшие души золото может приводить в рай. Но кто первый пересек на своих каравеллах Атлантический океан и открыл Новый Свет? Великий мореплаватель Кристобаль Колон. Я убежден, что и Каспаров и Карпов избрали для своего матча Севилью, чтя память о подвиге Кристобаля Колона. Природа наделила меня внешним сходством с Колоном, и я теперь вопрошаю сограждан: храним ли в вашей памяти облик великого адмирала? Увы, Колон был не властителем мира, а лишь первооткрывателем. Но справедливо ли — помнить, как выглядел Наполеон, и не узнавать Колона?

Казалось, что этот упрек адресован и нам с Петей. И я сказал:

— Поймите, мы вас сочли поначалу не более чем забавным чудаком. Но обещаю вам — я обязательно напишу, как однажды вечером нам явился в Севилье Колумб.

— Напишите о Колоне, а я известности не ищу. В данном случае я — никто или, скажем так, не более чем материализованная память.

Мы представляемся, и дон Христофор (я принял правила его игры) говорит, что у него есть друг в Мадриде, который много лет выписывает «Юность» и присылает ему самые интересные номера, а вот «Московский комсомолец» он не держал в руках с 1956 года, когда на теплоходе «Иван Франко» с первой группой тех повзрослевших испанских детей, нашедших в конце тридцатых годов в Советском Союзе свой дом, возвратился в Испанию.

— Когда мы приплыли в Испанию,— улыбаясь вспоминает он,— название нашего корабля ошарашило моих соотечественников: Франко — не Франко, но каждому не объяснишь, на каком слоге делать ударение.

Оркестр завершает репетицию, и музыканты укладывают трубы в черные кожаные футляры. Дон Христофор вызывается проводить нас и, когда уже подходим к нашему отелю, вспоминает, как к нему попала «Юность» с рассказом о первом матче Каспарова с Карповым и его крайне заинтересовал большеголовый математик, который имел смелость дать немыслимый прогноз этого матча, а когда его прогноз начал сбываться — матч был прерван..

Даю знак Пете, чтобы не открывал мое авторство, и спрашиваю у дона Христофора, чем все же так заинтересовал его этот большеголовый математик.

— В начале пятидесятых годов я жил в Москве на Чистых прудах,— рассказывает он.— И однажды, в конце ноября, когда мальчишки носились как очумелые по первому льду, пробуя, крепок ли он, я помог выбраться на берег одному хорошо искупавшемуся смельчаку. Бежать домой, где его ждала строгая бабушка, он не решался, и мы отправились ко мне. Пока сушилась его одежда, этот щупленький головастик легко запомнил добрую сотню испанских слов. Головастик был типичным вундеркиндом. Знать бы, как сложилась его судьба? Но, читая «Юность», я тотчас вспомнил о нем. Неужто Большеголовый — мой повзрослевший головастик? Он называет себя К. Л. И тот испытатель крепости льда, когда я спросил его: «Как тебя зовут?»,— повеселил меня, помню, с немалой важностью ответив, что первая буква его имени стоит в алфавите десятой, а первая буква отчества с ней соседствует, а лет ему уже не десять, но и еще и не одиннадцать. Подумайте только — уже К. Л., хотя и маленький.

Вот и «всплыл» К. Л. в Севилье! И, слегка ударяясь в мистику, хвалю себя за то, что купил в Мадриде консервы для кошки.

— Оставьте в память о нашей встрече мне автограф,— обратился к дону Христофору Петя.

И тот воскликнул:

— Хочу, чтоб вы знали: Колон был убежден, что руководим провидением. Убежденность эта зашифрована и в его подписи, которую я вам охотно дарю.

И нарисовал в Петином блокноте замысловатую криптограмму:

S

SAS

ХМУ

ХроFERENS

В Москве я выяснил, что за прошедшие века колумбоведы дали этой подписи уже десятки взаимоисключающих толкований.

28 ноября. Любой — даже самый прекрасный — город остается чужим, коли нет в нем дома, где тебе будут рады, если когда-нибудь в этот город ты возвратишься. У нас с Петей

теперь есть такой дом в Севилье — это дом Изабель, подруги Лолы.

Началось с того, что в этот последний наш день в Севилье Петя захотел взять интервью у Маноло — у того севильского цирюльника, который приводил в порядок головы Каспарова и Карпова, прежде чем они появлялись на телеэкране. И Лола сказала:

— Пообедаем у Изабель. А к ней придет и Маноло.

Монтень писал, что всячески избегает игры в шахматы «именно за то, что она недостаточно игра и захватывает нас слишком всерьез». Вот и мы этот субботний день провели вне шахмат (разве что Маноло дал меткие характеристики и Каспарову и Карпову, рассказав, как каждый из них ведет себя перед зеркалом, да Изабель спросила, как в свете гласности у нас оценивается понятие престижа — не в духовной сфере, а в материальной…).

Шахматы шахматами, но стоило поехать в Севилью, чтобы провести день в этом доме, где было много музыки, цветов и не стихал спор (словно в доме московских друзей), что надо делать, чтобы жить не так, как вчера!

А «Коррео» в этот день сообщала вот что.

Из машины, принадлежащей медицинской лаборатории, похищено семь трубок с антителами СПИДа. Полиция призывает воров проявить осторожность в обращении с трубками.

Специальная комиссия по проблемам строительства метрополитена в Севилье после шестичасового заседания приняла решение закончить строительство к Международной выставке 1992 года. Решение подписали представители трех оппозиционных партий вопреки мнению социалистов, которые предлагают начать строительство по завершении выставки.

Испанское телевидение начинает показ многосерийного фильма Хуана Антонио Бардема «Лорка, смерть поэта», многие сцены которого снимались в Севилье. Газета считает спорным назначение на роль Лорки английского актера Николса Грейса.

 А. А. И вот позади двадцать две партии, три матча и три года. Счет 11:11. Использованы все тайм-ауты. У каждого по одному белому цвету и трезвое понимание того, что следующая их встреча на таком уровне если состоится, то еще через три года, и именно эти две партии решат, кто в каком звании эти три года проживет.

Не ждите от меня анализа этих двух партий. К тому времени, как наша книга выйдет (стучу по дереву), я уверен, появятся десятки подробнейших и высококвалифицированных разборов этих двух партий, в которых авторы, подобно патологоанатомам, обнаружат причины и ошибки, которые оказались роковыми сначала для одного, а потом для другого пациента. Я не случайно и не для красного словца употребляю слово «пациент». Не сомневаюсь, что и биологически и психологически и Каспаров и Карпов перед этими двумя партиями пребывали в состоянии «без пяти минут пациентов». Я в очередной раз поражен, каким невероятным энергетическим потенциалом обладает человек, и не могу осознать, какой источник энергии этот потенциал поддерживает!

В интервью перед двадцать третьей партией Карпов сказал, что имеет психологическое преимущество, что Каспаров его боится, потому что понимает: ничейный счет после двадцати двух партий следует считать для себя подарком (зкс-чемпион имел в виду одиннадцатую партию, в которой зевнул Каспарову качество), иначе преимущество Карпова было бы не только психологическим, но и «материальным».

Я думаю, не следует в подобных ситуациях прибегать к сослагательному наклонению и рассуждать на тему, что было бы, если бы… Не следует подсчитывать количество «подарков», сделанных друг другу: каждый будет считать, что сделал таких «подарков» больше, и будет по-своему прав, тем более что процент ошибок в этом матче был слишком велик. Не стоит ли разобраться в причинах этих ошибок? Что такое 120 партий, сыгранных между собой двумя шахматистами? Даже если за всю шахматную карьеру двое сыграют 50 или 60 партий, то это тоже безумно много. Партнеры притираются друг к другу, обнажаются психологически, по взгляду, по посадке за столиком, по нюансам записывания только что сделанного противником хода они улавливают реакцию на этот ход, убеждаются в правильности или в непоправимой ошибочности этого хода… Уже не удивить им друг друга дебютным построением, блефом-жертвой или видимостью угрожающего позиционного преимущества. И каждая следующая партия воспринимается как обязательная программа, как мучительная работа, а иногда как пытка. И творческое начало уже отступает на второй план, оттесненное волей, энергией, эмоциями, личностью соперника. И шахматы из цели превращаются в средство, с помощью которого можно доказать свое личное превосходство. И если это играют два друга, то им нечего доказывать свою силу — они «отбывают номер» и играют вничью. Все сказанное в гипертрофированном виде относится сегодня к Каспарову и Карпову, которые не за всю жизнь, а за три года сыграли 120, а не 50 партий, у которых честолюбивые амбиции доведены до предела, а взаимоотношения их дошли до крайней степени непримиримости, что, к сожалению, подогревалось людьми, далекими не только от шахмат, но и от спорта вообще, и диктовалось совсем не спортивными соображениями… Но на сколько эти факторы снизили шахматный уровень поединка, на столько они повысили напряжение драматургического конфликта между двумя героями многоактной драмы. При этом давайте все-таки скажем сами себе: играли эту драму не двое выскочек, приготовишек, случайно получивших главные роли, а два безусловно великих шахматиста ХХ века, которые знают про шахматы все и даже больше, чем все… Так стоит ли нам так уж сетовать на низкий уровень матча? Не снобизм ли это с нашей стороны?

Нельзя забыть лицо Каспарова, проигравшего одним промежуточным ходом, ходом, стоявшим при домашнем анализе у него на доске и выпавшим из памяти непостижимым образом! И это в двадцать третьей партии, когда Карпов вышел вперед и оставил чемпиону возможность доказать, что он чемпион, выигрышем «заказной» партии!

Никогда не забудется и заключительная позиция черных в последней партии, в которой их фигуры просто задохнулись от недостатка воздуха. «Цугцванг, — сказал про эту позицию Юрий Разуваев,— это невозможность играющего передать свою энергию деревянным фигуркам».

Трехлетняя эпопея закончилась. Я не знаю, что испытывали при этом Каспаров и Карпов, но я чувствовал себя бесконечно уставшим, психологически вымотанным и сказал себе: о шахматах больше ни слова. Это очень тяжелое удовольствие.

В субботу 19 декабря 1987 года через несколько часов после того, как на экранах телевизоров появилась надпись: «Белые выиграли», один из друзей Каспарова— международный гроссмейстер Михаил Гуревич — дозвонился в Севилью до трехкратного чемпиона мира. «Кимович!— сказал Миша.— Ты всех нас едва не сделал заиками». «Передай всем друзьям,— ответил веселый Кимович,— что я извиняюсь перед ними за первые двадцать три партии».

Возможно, что Анатолий Карпов на встрече со своими поклонниками тоже принесет аналогичные «извинения». Не знаю. Но думаю, что никакие извинения не нужны. Два титана бились до последнего и за доской и вне ее, и никто из них не сдался… Ваши извинения, Гарри Кимович и Анатолий Евгеньевич, оставьте при себе и примите наши восхищение и благодарность!

…Есть мнение, что в 1990 году они снова столкнутся. Может быть, да, а может быть, и нет. Уверен в одном — в 1990 году матч Каспарова с Карповым или с кем-то другим будет нормальным шахматным поединком, и уровень его может быть более высоким, но такого яростного трехлетия мне, думаю, увидеть уже не придется… И еще. Противники непримиримы до тех пор, пока не становятся мудрыми. Мудрость наступает тогда, когда человек реально начинает оценивать свое значение в жизни, когда он выбирает свой максимум, когда прошлого у него значительно больше, чем будущего… Каспаров не знает, сколько сейчас лет четырнадцатому чемпиону мира. 15? 10? 5? Во всяком случае, вероятно, что он уже родился, хотя и не ведает еще о своем предназначении. Но он придет. Он не может не прийти. И после его прихода (мне почему-то так кажется) бывшие непримиримые враги сблизятся, поставят на стол «серебряную кошку» и в исповедальной беседе принесут друг другу свои извинения. Им найдется что сказать на эту тему. А торжествовать будет Четырнадцатый. И они станут критиковать его или восхищаться им, и никуда не денутся, потому что, в конце концов, своими партиями, своей непримиримостью, своими… (впрочем, они уже извинятся друг перед другом), своей жизнью они сами строили ему пьедестал… Однако не исключено, что сближение произойдет и несколько раньше.

Ю. 3. На фоне последнего матча то и дело возникала неясная фигура новоявленного предсказателя Тофика Дадашева. Перед началом матча он заявил, что, лишь следуя его советам, Каспаров сделался чемпионом мира, а после шестнадцатой партии в интервью западногерманскому «Шпигелю» сообщил, что на этот раз дал три совета Карпову, которые помогут ему победить Каспарова, и что пока все идет по плану.

Согласитесь, что наш К. Л. и проницательнее этого предсказателя и бескорыстнее.

А. А. В один из последних дней декабря 1987 года я поехал к приятелю на квартиру, полученную им в результате обмена. Он попросил меня помочь расставить мебель, которую в тот день должны были перевезти из старой квартиры. Неделю назад он сделал соответствующую заявку в «Мострансагентстве» Мы сидели на двух табуретках в пустой кухне и пили кофе в ожидании автофургона с мебелью. Уже темнело, когда в дверь позвонили. Старинный тяжелый буфет втащили в прихожую на лямках двое мужчин в комбинезонах. Один из них, богатырского телосложения, снял с головы ушанку и подмигнул мне. Я увидел его «борцовские» уши и сразу узнал «борца», поверженного дворником в прыгскокинге с помощью «рогатого Сальери». Вторым оказался Константин Леонидович. У меня отвисла челюсть от неожиданности, а он бросил мне торопливо, так, словно мы и не расставались:

— Сейчас перетаскаем и поговорим!

— Вы знакомы~ — спросил мой приятель.

— Чуть-чуть,— ответил я.

…Мы стояли с Большеголовым на лестничной площадке.

— Похоже, я вас опять удивил? — сказал он, отирая платком пот со лба.

— Во всяком случае, не думал увидеть вас в таких обстоятельствах.

— Обстоятельства мы создаем себе сами,— улыбнулся он.

— Таким образом, получается,— я смотрел на него с большим интересом,— что вы все это время блефовали? Блефовали в первом матче, во втором… Вы же взяли счет 13:11 из матча Алехин — Капабланка?

— Вы по-прежнему догадливы,— произнес он не без удовольствия после небольшой паузы.— Я действительно блефовал, но… только в одном смысле: мне хотелось, чтобы все было именно так, и мне в высшей степени приятно, потому что я выиграл…

— Но могли же и проиграть…

— В окончательном итоге не мог. В тех матчах не мог. Я был убежден… хотел… Я мог не выиграть в деталях, в счете… Но от этого неприятно было бы только мне… А так я взбудоражил многих!.. Вы знаете, что самое замечательное? Думать в одиночку, а не вместе со всеми… И я победил! И мне не скучно! Я стал теперь выше ростом! Незадолго до первого матча я познакомился с женщиной. Ваш друг Зерчанинов видел ее. Так вот, я никак не мог убедить ее в том, что она станет моей женой и у нас будет двое детей. Я ей говорил, что хочу этого и ясно вижу. Вижу так же ясно, как и то, что Каспаров в итоге станет чемпионом. И когда я победил, ей уже некуда было деться. Один ребенок у нас уже есть, и это так прекрасно!

(После того как Арканов привел эти признания нашего героя, я счел необходимым — деликатности ради — изменить имя матери его ребенка. Ее имя действительно начинается на «К», и действительно у нее довольно редкое имя, но все же она не Карина (Ю 3 )

Он засмеялся, и видно было, что ему действительно прекрасно.

— А откуда вы взяли 5:5 и 52 партии в первом матче~-спросил я.

— Тогда, если честно, я и вправду не знал, кто из них выиграет. Не чувствовал, не видел… Не было…

— Эманации информативного поля?

— Если вы настаиваете, то пусть будет так,— улыбнулся он и продолжил: — Поэтому и возник счет 5-5 . А 52 партии? Вот откуда — оба проигрывают редко. Для того чтобы проиграть пять партий, нужна большая дистанция. Сто? Восемьдесят? Перебор. Малореально. Тридцать? Сорок? Маловато. Пятьдесят? Банальное число . Человека можно убедить только конкретностью. Вы же литератор, и прекрасно это знаете. Если вы написали: «По улице шел человек», то эта фраза в принципе не несет почти никакой информации, не привлекает моего внимания, а потому я ее скоро забуду. Но если вы пишете: «По Малой Дмитровке шел бухгалтер», то вы меня уже цепляете некоей конкретной информацией. В моем сознании возникает определенный образ бухгалтера, и я понимаю, что дело было еще до переименования Малой Дмитровки в улицу Чехова. А конкретная информация всегда внушает доверие. Сначала я решил, что число сыгранных партий будет четным.

— На каком основании?

— На основании простой справедливости — просто было бы правильно, чтобы они сыграли равное число партий белым цветом. А потом я закрыл глаза, расслабился и стал произносить вслух… «Пятьдесят два, пятьдесят четыре, пятьдесят шесть, пятьдесят восемь…» Число «52» вызвало у меня ощущение комфорта. Я повторил — то же самое… Это не объяснить словами. Это надо чувствовать. И я остановился на этом числе, и постоянно думал о нем. Оно стало для меня доминантой и, в конце концов, само собой разумеющимся. Оставалось дело за малым. Признаюсь, при счете 5:0 мне было кисло… Но после сорок восьмой полегчало. А решение Кампоманеса меня лично обрадовало, и я решил продолжить игру.

— Не шибко научно,— усмехнулся я.

— Не научно, зато не скучно! — сказал он, произнеся «скучно», а не «скушно».— И не обижайтесь на меня… Просто когда вокруг чего-либо не очень-то глобального начинают кипеть страсти, споры, включается наука, втягиваются ЭВМ, психологи, телепаты, появляются крупные специалисты и т. д., я вспоминаю известную сказочку про курочку Рябу, и мне чертовски хочется стать той самой мышкой, которая прибежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось… Я рад, что вы оказались той курочкой, которая склевала подброшенное мною зернышко.

— Выходит, Аршак Артемьевич, прыгскокинг — это тоже ваши «зернышки»?

— Аршак Артемьевич — святой человек, и его легенда очень серьезна. Что же касается прыгскокинга то вы в нужный момент не поддержали нас. Или не захотели, или не смогли, не знаю. Нас снесли, и поезд ушел. Так что я вам эту идею дарю, и делайте с ней, что хотите. А я найду что-нибудь новенькое и непременно вас разыщу. Поклон Зерчанинову.

— Всегда завидую людям, украшающим собственное существование.

— Када уно зс артифисе де су фортуна,— произнес он.

— Это по-какому?

— Это по-испански. Каждый — творец своего счастья.

— У нас есть аналогичная поговорка.

— Все народы различны и все аналогичны.

— А откуда вы знаете испанский?

— Обрывочные воспоминания далекого детства,— сказал он патетически.

В это время, завершив с моим приятелем необходимые формальности, из квартиры вышел «борец».

— Поехали, Вася,— бросил он.

— Э, да вы к тому же и не Константин?— разочарованно сказал я.

— Для кого как.

И Большеголовый побежал вниз по лестнице…

Вот теперь я ставлю окончательную точку. К шахматным «писаниям» вернусь, думаю, не скоро, если вообще вернусь… Легенда Аршака Артемьевича и прыгскокинг меня пока не покидают, и, возможно, я их со временем оседлаю. Тогда я предложу моему другу Зерчанинову разделить со мной все радости и тяготы нового творческого сотрудничества, если, конечно, выяснится, что мы за время этой работы не окончательно осточертели друг другу, подобно героям этой трехлетней шахматной драмы.

1984 — 1987 гг.